Рождение легиона полностью

А вот уголовные дела для пони были бы не то что бы очень редки, но вот сами преступления… Я долго фыркала, когда узнала, что самым страшным случаем за последние пятьдесят лет, произошедшем в этой мирной, населенной разноцветными лошадками стране, был суд над маньяком, похищавшим множество пони для своих ужасных экспериментов. «Дело сумасшедшего ученого» наделало тогда много шума и даже породило спектакль и парочку книг, оставаясь при этом совершенно закрытым от простого народа. Похоже, даже самые недальновидные из тех, кто присутствовал на том закрытом суде, понимали, насколько пагубной для общества могла бы стать слишком достоверная информация о произошедшем.

И именно поэтому известие о суде, на котором народ Грифуса, в лице своего посла выступая против мелкой, пятнистой пегаски, вызвало такой неподдельный интерес. И ведь судить меня собирались не абы за что, а за убийства, которых не помнили даже самые древние старики. Говорят, что в таких крупных городах, как Мейнхеттен и Лас Пегасус, Сталлионград и Филлидельфия, вдалеке от внимательных глаз принцессы-богини, существует и даже неплохо себя чувствует преступность, поддерживаемая вставшими на скользкую дорожку порока богатыми семьями дельцов, но и у них самым вопиющим преступлением считались ограбления почтовых карет, пегасьих косяков или новомодных поездов, с обязательным причинением побоев всем сопротивляющимся, но убийства… Закон Селестии был строг, и я должна была стать первой за много лет, кого осудят по всей строгости этого закона.

– «Обвинение готово?».

– «Да, ваша честь».

– «Защита?».

– «Д-да… Да, готовы!» – несмело выкрикнула молодая страж, покосилась на меня и тут же смутилась, отчего на ее серых щеках выступил темный, как сажа, румянец. Графит приволок ее лишь под утро, перед самым судом, и нам пришлось выдержать целую бурю эмоций от Мэйна – как оказалось, этот единорог просто органически не переваривал все наше племя, а уж столь одиозную его часть, как ночные стражи, или, как нас, оказывается, называли грифоны, фестралов – так просто терпеть не мог, яростно обличая где только можно «этих мышекрылых прихлебателей и паразитов». Даже щелкающий зубами супруг не мог, казалось бы, сломить сопротивление разошедшегося юриста, но… Все решила, как ни странно, мягкость и доброта. Юная страж терпеливо выслушивала все филиппики[123], все крики и призывы небесных кар на наши головы, кивая и изредка поглаживая копытом ногу не замечающего этого Слизи Мэйна, дожидаясь, пока выдохшийся единорог не опустится на диван, после чего поднесла ему кружку фруктового сока, до которого тот оказался большим охотником. Даже столь прожженный пройдоха не устоял перед очарованием скромной серой пегаски, признавшейся, что она уже долгое время является фанатом столь широко известного адвоката, и даже хранит стенограммы его самых известных речей, которые и побудили ее задвинуть в сторону физические дисциплины в Обители, и с благословления Госпожи, целиком отдаться юриспруденции, не надеясь, однако, хоть сколь-нибудь приблизится к столь блистательным опыту и результатам, которыми повсеместно славен ее кумир. Упорство и мягкость ее не подвели, и уже в зале суда я увидела, как отошедший от первого раздражения адвокат, улыбаясь, что-то покровительственно объясняет восторженно глядящей на него фестралке.

Несмотря на юный вид, молоденькая кобылка неплохо ориентировалась в происходящем, и в отличие от меня, похоже, вполне понимала суть задаваемых свидетелям вопросов, и если бы не ее молодость и робкий нрав, то думаю, она смотрелась бы более выгодно, особенно на фоне престарелой мегеры, сидящей напротив нее. Ее мягкость и некоторая «флаттершаистость», как я называла про себя подобный склад характера пони, играли против нее, и частенько, мне приходилось делать недюжинные усилия, чтобы не прятать морду в копытах, когда ее усилия приводили к тому, что вещественные доказательства не рассматривались судом, либо блистательно проваливался допрос очередного свидетеля.

– «Скажите пожалуйста, а были ли они чем-нибудь вооружены? Например, чем-либо из представленных на этом столе алебард, копий или мечей?».

– «Я… Я не помню» – со слезами пробормотала синяя земнопони, испуганно глядя то на меня, то на внушающий уважение арсенал, вероятно, найденный на месте развернувшейся драмы – «Он пнул ее и что-то сказал, вроде бы «поднимайся!», но я не уверена… И этот акцент, этот ужасный акцент… Он будет сниться мне вечно! А потом она поднялась, да так медленно, словно во сне, и начала… Начала… Их всех… Одного за другим…».

– «Думаю, благодаря дражайшему адвокату, свидетель вряд ли сможет пояснить что-то еще по данному вопросу» – ехидно высказалась мадам прокурор, презрительно глядя на мышекрылую пегаску, смущенно вернувшуюся на свое место, в то время как гвардейцы выводили из зала забившуюся в истерике свидетельницу – «Думаю, суд учтет это как факт давления на свидетелей, ваша честь?».

– «Вы хотите подать официальный протест и отвод адвокату?» – покосился на белую кобылу судья.