«
– «Подойдите поближе, дети. Не жмитесь так у двери» – проговорил слабый, надтреснутый голос. Тихий, он был лишен даже намека на стариковскую шепелявость, скорее, говоря о том, что его обладательница многое совершила в этой жизни и просто устала, медленно угасая на своем огромном ложе в ожидании встречи с богинями.
Повиновавшись, мы двинулись вперед, остановясь возле огромной кровати. Украшенная тяжелым шелковым балдахином[204], она была настолько широка, что я с трудом нащупала глазами фигуру старой кобылы, лежащей почти рядом со мной. Укрытая до подбородка свежим, похрустывающим от крахмала одеялом, она буквально тонула в мягкой подушке, и лишь медленно, бесцельно двигающиеся по одеялу передние ноги старухи позволяли понять, где же должна находиться ее голова. Подрагивая, они не лежали на месте, а постоянно перемещались, то принимаясь разглаживать складку на одеяле, то отодвигали нависающий над головой хозяйки угол подушки, то ощупывали обложку закрытой книги, лежащей возле ее тела.
– «Стар, мальчик мой, прошу тебя – примни эту перину, которую моя новая горничная, по недомыслию, именует подушкой» – попросила кобыла, похоже, устав бороться с непокорными спальными принадлежностями – «Я хочу увидеть, наконец, твою избранницу, о которой ты писал мне такие милые письма. Ведь вы не обидитесь, милочка, на эту прихоть выжившей из ума старухи?».
– «Если я обижусь, то немедленно вам об этом сообщу» – усмехнувшись, спокойно ответила я, позволив своему голосу звучать расслабленно, и подпуская в него едва заметную смешинку – «В конце концов, как может мерзкая интриганка, рвущаяся в высшее общество, да еще и заслужившая милое прозвище «Мясник», обижаться на избыток внимания?».
– «Ох-хо-хо, а ты и вправду, та еще штучка» – скрипуче засмеялась старуха. Движением ноги я остановила сунувшегося к кровати мужа, и жестом указала ему на остальные подушки, валяющиеся без дела на другой стороне ложа – «Острая штучка, как грифоний клинок. Стар, мой дорогой, ты не забыл обо мне?».
– «Нет, он не забыл. Но у меня другое предложение – например, почему бы вам не лечь повыше?» – протянув вперед ноги, я нащупала среди складок пухового одеяла тощее, горячее тело, и приподняв, держала его, пока Графит, по моему совету, подкладывал под спину старухи дополнительные подушки – «Вот так. Ну что, как самочувствие? Голова не закружилась? Дышится свободно?».
– «Благодарю вас, мои хорошие. Не стоило так беспокоиться… Но теперь я и вправду вижу вас гораздо лучше. Да, наверное, так мне будет даже удобнее, чем прежде» – кивнула головой кобыла, обращая на меня не по-стариковски проницательный взор выцветших глаз – «Пожалуй, прикажу этой бездельнице-горничной всегда устраивать меня подобным образом. Сама это придумала, или ухаживала за кем?».
– «Скажем так, иногда мне кажется, что я живу уже не первый раз» – улыбнувшись, кивнула я своим мыслям, выцарапывая из памяти основы геронтологии – «Вам лучше лежать вот так – это замедлит развитие и усугубление застойных явлений в легких… Кстати, а почему именно на спине? На животе лежать было бы гораздо удобнее, не так ли?».
– «Если только для вас, молодых!» – фыркнула в ответ белая кобыла. Похоже, возраст не сильно отразился на ее способности ясно мыслить, затронув лишь характер, с годами, ставший более колючим, как, впрочем, и у большинства стариков – «Посмотри на меня, деточка. Что ты видишь? Никакого сходства с портретом, ведь так?».
– «Да, годы оставили на вас свой след» – поколебавшись, кивнула я, краем глаза улавливая предостерегающий жест мужа, приложившего копыто ко рту в безмолвной просьбе не перечить старой даме – «Но увы, они никого не щадят, даже молодых».
– «Ты говоришь прямо как обитатели этого дома, в то время как я хотела услышать правдивый ответ» – упрямо закряхтела старуха, впервые показывая свой норов и старческий эгоизм – «Разве это так сложно? Но нет, все прячутся за словами! Увы, молодежь уже не та…».
