– «На каком основании, примипил?» – в который раз за этот месяц я обнаружила, что служившие в Гвардии пони охотно шли со мной на сотрудничество, не подвергая сомнению мой авторитет и право отдавать приказы, что странным образом меня удивляло, но в то же время, откровенно мне льстило – «Стойте, уважаемый. Сопротивление гвардейцам Ее Высочества не доведет вас до добра».
– «Что? Это произвол!» – возопил делец, видя двинувшиеся к нему золотобронные фигуры, уже позвякивавшие цепочкой с матерчатым ошейником – «Я тут пострадавший!».
– «Вы только что громко, во всеуслышание, признались в том, что спонсировали известную банду мошенников, называющих себя «Флим и Флам», и даже вкладывали в них деньги с целью извлечения из этого прибыли» – внешне очень спокойно заявила я, с удовлетворением слыша, как загудела собравшаяся вокруг толпа – «А это деяние подпадает под статью Эквестрийского закона, причем не одну. Ведь так, коллеги?».
– «Так точно, примипил. Мы все слышали» – подумав, кивнул головой старший патруля. Сделав знак своим подчиненным не церемониться, он повернулся ко мне, морщась от негодующих воплей земнопони – «Это сложное дело, примипил, и нам понадобятся ваши показания в суде. А что же до этой пони…».
– «Похоже, она уже выплатила фирме этого деляги свой долг, и теперь, как мне кажется, может быть переквалифицирована в свидетеля, а не соучастницу» – заметила я, поднимая с пола оброненный при задержании чек. Клинок, лежащий на столе, казалось, притух, укоризненно посверкивая бляшками ножен мне в глаза, и признаюсь честно, что я долго колебалась, пока, через силу, буквально оторвала от своих копыт плотную, желтую бумаженцию, сунув ее в окошко клерка – «Сохранять в депозитарии полгода. Все издержки – за счет подателя векселя».
Не знаю, все ли я сделала правильно, и не ошиблась ли в чем-нибудь, но мне почему-то было очень неприятно видеть, как мой меч, отданный в качестве залога свободы этой единорожки, уносят служащие банка, предварительно уложив его в массивный деревянный футляр. Словно я обидела кого-то своим импульсивным, и признаюсь, довольно безрассудным поступком, но… Но я не могла смириться с тем, что я увидела в этом банке. Я медленно кивала в ответ на обращенную ко мне речь, не слыша ничего из произнесенного мне гвардейцами, а мои глаза пробегали по очереди, в которой я все чаще замечала понурые морды, опущенные уши и тощие седельные сумки у тех, кто стоял в очереди, змеившейся в сторону окошка банковского ломбарда. Не выдержав, я мотнула головой, и вернув крутящемуся неподалеку клерку принесенную мне папку с чеками и платежными поручениями, устремилась прочь из этого места, где под выкрашенными в желтый цвет потолками, среди тяжелых, бронзовых светильников, сгущалось практически осязаемое чувство безнадежности и тревоги.
– «Скраппи, а ты точно не опоздаешь?» – в который раз спросила меня Черри, заглядывая в наш кабинет. Прихорашивающаяся пегаска бегала туда и сюда, разрываясь между недоделанным отчетом за год и мыслями о предстоящем торжественном приеме, организованном в Кантерлотском Театре. Кажется, там должна была проходить торжественная встреча героев этой короткой войны, поэтому у меня даже не возникло вопроса, кто же будет представлять на этом рауте Легион. Побрыкавшийся немного Хай пытался всеми силами увильнуть от такой ответственности, но был быстро утихомирен шикнувшей на него Черри, как всегда, бывшей в курсе моих семейных проблем.
– «Тебе мало было того, что случилось с ней месяц назад?» – сердито выговаривала пегаска своему жеребцу, думая, что прикрытая дверь кабинета автоматически сделает меня глухой – «А представь, что было бы, если бы она завалилась не по дороге на площадь, на эту проклятую скамейку, а прямо на трибуне? Представляешь, что начали бы писать про нее эти гады, как-то пронюхавшие про первый ее приступ? И это купание в фонтане… Ну зачем вы ее отливали там водой? Ууууу, олухи! Как жеребята малые, честное слово!».
– «Прости, не подумал. Но сейчас-то с ней все хорошо?» – беззаботно отозвался Хай, топая к моему кабинету – «Вот я и подумал, что… О, приветствую, командир! А я и не знал, что ты до сих пор на службе».
– «Я решила еще посидеть с этими бумагами. Сегодня у меня нет особых дел, а отработка “наказания” перенесена на завтра» – я подняла глаза от бумаг, исчерченных кривыми карандашными линиями. Я старалась как могла, пытаясь заставить себя нарисовать устройство, призванное заменить оказавшиеся не слишком эффективными на дальних расстояниях пилумы, но накатывающаяся апатия, все больше сковывавшая мой разум и тело, превращала творческий процесс в задумчивое вырисовывание разных каракулей на плотных бумажных листах – «Хай, я знаю, о чем ты хочешь поныть, но скажу сразу – нет. Нужно было думать, прежде чем обижать беременную кобылу. Так что теперь тебе придется отдуваться за меня и на трибуне, и на балу».
– «И долго?».
