– Признайтесь, вы очень любите музыку? – спросила она, растроганная его игрой.
Он стоял перед ней растерянный. Ответить было гораздо труднее, чем на самый трудный вопрос на самом трудном экзамене.
– Да, сударыня… очень… – и вздохнул полной грудью.
– Я тоже люблю музыку больше всего на свете, – пел ее голос и устремлялся прямо в сердце Мишеля, благо так легко было проникнуть в эту груду разбитых черепков. – Давайте любить музыку вместе, мой друг!..
Он поклонился и расшаркался так, как учил в пансионе танцмейстер, и проклял себя за то, что был не внимателен к этим урокам. Поклон вышел вбок, а расшаркавшись, он задел канделябр, и что-то зазвенело над самым ухом: не то хрустальные подвески, не то ее серебряный голос.
– Непременно приезжайте ко мне, мой друг!
Но и это было еще не все.
– Я знаю, я наверное знаю, что мы подружимся!
Она именно так и сказала: «Мы подружимся»! Как будто говорить влюбленному о дружбе не то же самое, что рассказывать о красках слепому!
Глинки вернулись от Энгельгардтов поздно. Но дядюшка никакие мог оставить племянника без наставлений. В халате, со свечой в руке, он зашел в гостевую комнату, где расположился на сон Мишель.
– Теперь ты понял, какая она музыкантша? – сказал Иван Андреевич. – Первая и единственная, варвар!
Варвар все понял. Она была в самом деле первая и единственная. Так непременно верится в шестнадцать лет.
В узком переулке, который едва протиснулся на Мойку между каменных громад, приютился небольшой деревянный особняк. Стоит позвонить у заветных дверей с ярко начищенной медной дощечкой, и горничная, встретив гостя в передней, ловко подхватывает форменную шинель, фуражку, шарф и, потупив глаза, говорит:
– Пожалуйте-с!..
В гостиной все на месте – и рояль и арфа. Но – этакая напасть! – перед хозяйкой дома сидит нежданный посетитель.
– Михаил Иванович Глинка – мой юный друг! – рекомендует новоприбывшего хозяйка дома, но визитер не обращает никакого внимания на юношу в пансионском мундире и едва протягивает для рукопожатия не то чтобы два, но и не совсем три генеральских пальца.
Правда, статский генерал, сидящий подле хозяйки, вовсе не военный, однако все-таки превосходительство. К тому же он почти молод и почти холост (если не считать некоторых побочных обстоятельств, не могущих, впрочем, препятствовать законному браку) и где-то управляет целым департаментом.
И бог бы с ним, с этим превосходительством, сидел бы в своем департаменте, но зачем он здесь?..
– Представьте, – рассказывает сановный посетитель, – требует у меня министр доклада и наипоспешнейше! У меня же ни справок, ни меморий!.. – Гость глядит на хозяйку дома и косится на притихшую за роялем арфу. И кажется, что под этим взором еще больше тускнеет золотая арфа. – А министр, представьте, новую записку шлет… и опять – наипоспешнейше!..
Прислушиваясь к разговору, Михаил Глинка рассматривал портреты, во множестве украшавшие гостиную. На самом большом из них изображен пожилой, желчный господин, стриженный под гребенку. При жизни ему принадлежало в этом доме все. Желчный господин равнодушно смотрит с портрета на зачастившего сюда превосходительного претендента: не все ли теперь равно?
А генерал все еще рассказывает о своем департаменте. Проходит немало времени, пока заканчивается этот визит.
– Наташа! – приказывает горничной хозяйка. – Никого больше не принимать, мы музицируем!..
И тотчас оживает, сверкая, арфа и, повеселев, вторит ей рояль.
В гостиной начинается музыка, и все происходит так, как всегда. Михаилу Глинке хочется стать на колени и поцеловать каждую струну арфы, которой коснулись летучие пальцы.
Но кто поймет женщину? Первая музыкантша столицы не то шутя, не то серьезно положила руку на плечо юному другу, а потом настойчиво пригладила его непокорный хохолок.
– Мишель, вы годитесь мне в племянники, не так ли?
– Но у меня никогда не было такой красивой тетушки!..
Тогда она быстро приложила палец к его губам:
– Тс-с! – И кто разгадает женскую душу? Теперь она взбила тот самый непокорный хохолок, который только что пригладила. – Тс-с, мой косматый медвежонок! Давайте играть!
Может быть, это пропела арфа, может быть, чьи-то губы прикоснулись к его губам.
– Давайте же играть, медвежонок, кому я говорю!..
Но ему было вовсе не до игры. А дальше все было так, как всегда.
Возвращаясь в пансион, Мишель ходил как в чаду.
– Глинка Михаил! – завидя любимца, взывал Иван Екимович.
– Аз есмь, – рассеянно откликался Глинка, только по привычке попадая в тон подинспектору-философу.
– Где витаешь? – удивленно моргает Иван Екимович. – Очнись, мал золотник! Где телом присутствуешь, там и духу быть, инако будет бездушное тело и бестелесный дух. Двуединство – благо человеку, двоемыслие – зло!.. Очнись, говорю, довольно!
Иван Екимович ничего не подозревает. Философия, понимаемая как наука и как способность души, ничего не может объяснить подинспектору в чувствах питомца.
