Может быть, и обетованная земля лежала здесь же или совсем неподалеку. Только перенеси в музыку это бездонное небо, эти проворные облака, отраженные в Десне, умести на нотных линейках эту вечернюю тишь да подслушай, как в лугах замирает песня, и если собственное твое сердце забьется, а слезы обожгут глаза, тогда какой же иной музыки тебе искать?
Было совсем поздно, когда, обойдя парк, Мишель вернулся в детскую.
А наутро у подъезда стояла коляска, и весь дом был в хлопотах.
– Против Горячих вод, друг мой, я никак не спорю, – сказал Иван Николаевич, прощаясь с Мишелем, – а главное, к новым людям присмотрись. С людьми жить – как людей не знать?.. На Рославльский тракт, – ступив на подножку, приказал кучеру Иван Николаевич, – трогай!..
Иван Николаевич ускакал. Евгения Андреевна почти не выходила из своих комнат. Она заметно прихварывала. Когда Мишель приходил к ней, она вглядывалась в него с ласковой тревогой:
– Богу молюсь, мой милый, чтоб исцелили тебя Горячие воды!
– Себя поберегите, маменька, не тревожьтесь обо мне!..
Но матушка помнила все его лихорадки и все боли, которые то грызли его, приводя в изнеможение, то исчезали, будто никогда их не было. Но стоило только о них забыть, они опять щелкали зубами, готовясь его загрызть.
– Кто тебя знает, – вздыхала Евгения Андреевна, – и болезни-то у тебя особенные, никогда в роду у нас таких не было. Разве что и ты у меня особенный? – и она улыбалась ему понимающей улыбкой.
В первый же день приезда он поведал ей обо всем, что передумал за тишнеровским роялем в тихой Коломне.
– Не легко тебе будет, родной, – сказала Евгения Андреевна, целуя его в лоб, и крепко обняла, будто хотела защитить сына на трудном пути.
А жизнь шла своим заведенным порядком. По страдному времени народ дневал и ночевал в полях. Выезжая из дому, мужики крестились на церковь чаще и размашистее:
– Как бы опять не голоднуть!..
Прошлогодний недород еще сказывался во всем, и о нем помнили крепко. Повстречав барича, мужики рассказывали ему наперебой:
– Всю губернию под корень обглодал, что твой Палиён! Семян – и тех не оставил!..
Широко жили шмаковские предки! В барском доме можно с непривычки заблудиться: тут тебе и двухсветная зала, и круглая, и боковая, и портретная
Вот как жили прадеды Глинки-Земельки! Только никто теперь не помнит, когда они этак жили. Лишь поглядывают теперь предки Земельки на потомков из золоченых рам, собравшись в портретной
Но молчат о былом древние предки и гордо взирают друг на друга из потускневших рам.
Особый ход ведет из портретной
Пожили шмаковские прадеды в своем ельнинском «Версале», надо полагать,
А прошлый год и совсем сбил Афанасия Андреевича с толку. Давно собирался он перекрыть крышу, а недород все доходы съел!
Хорошо еще, что можно обойтись и без двухсветной залы.
Почему же нельзя музицировать в круглой зале или в боковой? Очень даже можно!
И приказал Афанасий Андреевич заколотить двухсветную залу до благоприятных времен.
И в парк «Версаль» налезла из соседних лесов всякая беспородная голь.
По весне обошел Афанасий Андреевич парк и на Елизавету Петровну ополчился:
– Хоть бы ты, ma chère, за бабами присмотрела да на старосту прикрикнула! Почему не чистят пруды?
– Vraiment, Athanas, почему не чистят? – эхом откликнулась ему Елизавета Петровна.
– Почему, почему! – вскипел Афанасий Андреевич.
Но как раз в этот самый час на усадьбу въехала древняя линейка дядюшки Ивана Андреевича, и хозяева бросились встречать дорогих столичных гостей.
Наставив черепаховый лорнет, тетушка Елизавета Петровна наблюдала, как вылезал из линейки Иван Андреевич, потом снова навела лорнет на линейку:
– Mon Dieu, как выросла Софи!.. A voilá ça, Eugenie!
Перецеловав по очереди всех прибывших, дядюшка Афанасий Андреевич заглянул в пустой экипаж:
