К ночи Глинка уезжал из Шмакова по той самой дороге, по которой когда-то увез первых собственных варакушек. Вековечные пихты молча расступились перед коляской, открывая вид на сонное озеро. Далеко в поле полунощничал чей-то одинокий костер.
Глинка ехал и чувствовал в сердце непроходящий хмель. Этот хмель не оставлял его с той сладкой минуты, когда на тайной сыгровке с оркестром после долгих усилий ему подчинились все инструменты. И от этих воспоминаний его сердце забилось еще сильнее, чем бились когда-то в клетке варакушки-новоселки.
Молодой человек забылся в дрёме и проснулся на резком повороте. Оркестр все еще звучал в его воображении, словно музыканты были расставлены за каждым придорожным деревом. Он прислушался и удивился: музыка, которую исполняли неведомые музыканты, была вовсе не та, которую он играл в Шмакове из Мегюля.
Коляска катила к Новоспасскому, лес давно кончился, но музыка не прекращалась. Уже лошади бойко стучали по новоспасской плотине. Он прислушался еще раз: все те же неведомые звуки.
– Неведомые? – вслух спросил себя молодой человек и сам себе ответил: – Даже очень ведомые, только ты, неуч, не можешь выразить их!..
Если бы знала нянька Авдотья, кто гостит в Новоспасском, ни за что бы не отлучилась к святым угодникам Фролу и Лавру на всенощное стояние в Лучесы. Нипочем не попутал бы няньку такой грех, если бы ведала она, что уже затребованы в Новоспасское почтовые кони и вот-вот умчат Михайлушку на Кавказ…
Но ничего не знала про то старая нянька. Отстояла она всенощную в Лучесах, не торопясь побрела из церкви и, повстречавшись у околицы с утренней зарей, стала умываться у ручья.
Умывается нянька студеной водой, а внучка ей с огорода машет:
– Бабка, а бабка! Тебя в Новоспасское кличут! Кучер приезжал, ей-ей, на паре, бабка!
– Наказывал что? – опросила Авдотья и почувствовала, как от волнения млеют ноги.
– «Черти, грит, твою бабку носят… носят ее, шелапутую, черти…» Слышь, бабка?.. «Барин, грит, на воды отъезжает!..»
– Христос с тобой, Аксютка, на какие воды?
– На кипучие, бабка, во страсть!..
И думала Аксютка, что перепугается бабка да со страху на печку залезет и никуда от внучки не уйдет. Авдотья же только лапти переобула – и в путь.
– Хозяйствуй, разумница, завтра вернусь!..
Смотрит Аксютка с крыльца и дивится: не то сама бабка идет, не то ветер ее несет. Нет Авдотье Ивановне дороги короче той, которая в Новоспасское бежит. И легче дороги тоже нет. Отмерила Авдотья версту: «Владычица премилостивая, неужто не застану? – Отмерила вторую: – Смилуйся, царица небесная, хоть на малое погляденье Михайлу задержи!..»
В Новоспасском перед домом стоял дорожный экипаж, но кони запряжены еще не были.
Крестясь, пробежала Авдотья к людскому крыльцу, поднялась в верхние покои, и не обмануло ее сердце: в детской нашла своего питомца.
– Михайлушка, – сказала нянька и опамятовалась; поклонилась по обряду, коснувшись рукой пола: – На многие лета здрав будь, Михайла свет Иванович!..
Руки дрожали у нее, и она никак не могла отдышаться от ходьбы.
– И во сне ведь беспрестанно тебя вижу!
– То-то что во сне, – ворчал он, целуя няньку, – оттого и меня чуть было не проспала. Спасибо хоть напоследок отыскалась, старая!.. – Он еще поворчал, чтобы скрыть глубокую нежность, и затем поднес ей столичные обновы: – Это тебе, нянька, на расхожий сарафан, это – в праздники ходить, а это, – и он показал ей цветастую материю, – это, нянька, внучке твоей!
– Неужто и ее помнишь? Неужто и Аксютку не запамятовал?
– А в чем же ей под венец
И засмеялись оба, да так, что цветастее Аксюткиных венчальных уборов был душевный смех, заполнивший былую барчукову детскую.
Слово за слово перебрали людские дела и Авдотьины заботы, все бывшие девишники и будущие свадьбы. Авдотья Ивановна счетом перечла всех калик перехожих, что побывали в Новоспасском, а хозяин дальше выспрашивал:
– Волочебники были на святой?
– Приходили, милый!
– Рассказывай!
Какой в детстве был, такой и остался: на песни неуемный…
Пришлось Авдотье Ивановне по порядку вспомнить, какие славословия пели волочебники, а потом на новые причеты и заговори повернуть.
– Только от голодухи, Михайлушка, видать, нету верного слова. Слыхал, поди, как люди маялись?
– Еще в Питере слыхал, только там мало думал, а теперь знаю. Помощь-то была ли?
– Как тебе сказать? Наши, новоспасские, спасибо папеньке твоему, обернулись, а окрест люди мякину ели… Ты Лукерью-песенницу помнишь?
– Из ближнего Починка?
– Она самая. Ведь первая на песни!
– Как первая, а кузнец?
– Уже не Тимоха ли? – задетая за живое, переспросила нянька. – За что его чествовать изволишь?
– За то, что с душой поет!
