Весна прокладывала первую талую тропку на Десне. Все дольше трудился без свечей Михаил Глинка. К нему перевезли из Шмакова ворохи пожелтевших нот – все, что скопилось годами и теперь лежало без употребления.
Тетушка Елизавета Петровна с особенной охотой сбыла эту ветошь Мишелю и, желая доставить ему еще больше удовольствия, строго наказала музыкантам: без особого приказа из Новоспасского не выезжать.
Глинка разучил с оркестром симфонию Гайдна, потом раскопал увертюру к опере Бетховена «Фиделио» и, разыграв ее, снова рылся в грудах запыленных тетрадей.
Кажется, уже все было исчерпано, срепетовано, разыграно и повторено, когда ему попалась увертюра Людвига Маурера. Не ахти что сочинял московский музыкант Людвиг Маурер, но шутка сказать: неигранная пьеса!
Сыгровку можно было начать немедленно, но когда Глинка разобрал ноты, среди них не оказалось альтовой партии. Призванный к допросу скрипач Илья отозвался полным неведением. Посланный в Шмаково гонец привез от дядюшки Афанасия Андреевича ответ.
«Если подлец Илья не знает, – писал Афанасий Андреевич, – кому же тогда знать, не предвижу…»
Впрочем, в следующей строке дядюшка изъяснял, что Маурерову увертюру завез, надо полагать, Иван Андреевич, а так как на лето он обещал быть непременно, то и можно будет взять у него верную справку.
Глинка прочитал записку и прекратил дальнейшие поиски.
– Илья, – грустно сказал Глинка первому скрипачу, – распусти музыкантов, сыгровки не будет…
Потом он запер в своей комнате двери, постоял в размышлении у птичьих клеток и, как всегда, вернулся к занятиям.
Но какое же с ним случилось чудо?.. К замочной скважине заветной двери по очереди приникали Людмила и Машенька и даже Лиза, но никто не увидел никаких чудес.
Скважину наглухо загораживало кресло, повернутое спинкой к двери. Но и это было сделано вовсе не нарочно. Все кресла и стулья, находившиеся в детской, были точно так же сдвинуты с обычных мест и на каждом лежало по нотному листку. Только на столе лежала чистая бумага, тоже разлинованная для нот, однако хозяин детской ничего на ней не писал. Он медленно ходил от стула к стулу, приглядываясь к каждому нотному листу, потом, дойдя до рояля, начинал такой же обход в обратном направлении.
К обеду Глинка не вышел. Вечер застал его за тем же занятием. Впрочем, теперь между хождениями от стульев к креслам он и сам что-то писал на том чистом листе, который
Солнце, поднявшись из снежных сугробов, застало в детской все ту же картину. Правда, по сравнению с вчерашним днем на столе заметно прибавилось свежеисписанных листов. На каждом было много торопливых помарок и не менее того расплывшихся клякс. Солнце, гуляя по детской, просушило пролитые чернила и отправилось в птичью комнату, где, насупившись, сидел в клетке соловей. В это время Глинка начисто переписал ноты, потом аккуратно собрал бумаги со стульев и, расставив стулья по местам, с грохотом откатил кресло от двери.
В этот день у катка чуть не был сбит с ног Иван Маркелович Куприянов, пробиравшийся по коридору. Иван Маркелович успел заметить, что налетевший на него малыш Женя ехал вовсе не в кухонном тазу, а восседал на увесистом томе «Странствий», подаренных когда-то Михаилу Глинке. «Странствия», ударившись о стену, разверзли под крышкой переплета свои покрытые туманом пучины. Все это было именно так. Но разве туман встает только перед тем, кто плывет к незнаемым светилам? Колеблющаяся пелена тумана может застлать и каток и дорогие лица, когда на собственном столе, на линованной для нот бумаге, вдруг проступит желанный берег и в сердце отзовется: «Ты нашел!..»
Может быть, именно поэтому ничего не видел у катка Михаил Глинка, а братец Женя безнаказанно сменил кухонный таз на «Странствия». События у катка могли бы развиваться далее, если бы в конце коридора не появился кок скрипача Ильи.
Музыканты, собранные на пробу в парадной зале, играли бойко и уверенно по впервые положенным на пульты нотам. Зима, проведенная бок о бок с новоспасским баричем, не прошла для них зря. Глинка стоял у пульта со скрипкой в руках и, может быть, еще никогда не был так уверен в себе, как сегодня. Едва звучал финал увертюры, он снова взмахивал смычком и без роздыха играл все ту же пьесу.
Как ни привыкли к повторению оркестранты, они все-таки не могли понять: неужто еще ни одна музыка не приходилась так по сердцу Михаилу Ивановичу? А Глинка снова стучал смычком, потом отходил, слушал и снова брался за скрипку, чтобы присоединиться к оркестру.
Он даже не обернулся, когда в зале заскрипела дверь.
– Мишель! – Поле пришлось тронуть его за плечо. – Маменька давно тебя ожидает!
Он взглянул на сестру невидящими глазами, продолжая играть. Поля снова потрясла его за плечо:
– Нельзя же играть до ночи, милый, идем!
