Рождение музыканта полностью

Дождь встретил Михаила Глинку на въезде в Новоспасское, подле Амурова лужка, и с тех пор лил вторую неделю, отрешив жителей усадьбы от внешнего мира. Дождь не препятствовал изучению итальянского языка Михаилом Глинкой, но этому внезапно помешал батюшка Иван Николаевич, открывший в итальянце талант к стрижке овец и дублению кож.

Единственное, что с упорством отстаивал для себя синьор, – это уроки пения, которые он давал Наташе. Наташа принимала уморительные позы, выражавшие, по ее мнению, огнедышащую страсть, и пускалась в рулады. Синьор Тодди закрывал глаза и слушал: еще немного – и русская сеньорита будет петь как Дидина!..

– Ну, теперь каково, братец? – гордилась Наташа.

Но он оставался равнодушным к ее канцонеттам.

– Пустое, Наташенька! Ты на наши песни мастерица, а ведь их всего труднее петь!

– Вот так нашли труд! – смеялась Наташа.

– Ну да, – отвечал брат, – когда ты поедешь в Петербург, сама увидишь. У нас и на театре если поют русские песни, то тоже по-итальянски. Чувствительно, но без чувства. Голосом водят, а душа бездействует. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Ничегошеньки, братец, не понимаю!

– А ты спроси у няньки Авдотьи или у починковской Лукерьи.

– Я думала, вы серьезно, братец! – и Наташа надула губы.

– Очень серьезно! – подтвердил Глинка. – Уверяю тебя, что нам еще придется воевать с Италией, с Италией прежде всего!

Наташа ужасно перепугалась.

– Братец! – воскликнула она. – Вы опять меня пугаете. Что же тогда будет с нашим Тодди?!

Глинка глянул на нее и рассмеялся:

– Его, натурально, в плен возьмем, а тебя на караул поставим! – Он обнял Наташу: – Согласна?

– А вот теперь поняла! – захлопала в ладоши Наташа. – Вы опять шутите, братец, как намедни про птиц!

Канцонеттам без всякого умысла помешал Иван Николаевич. Из дальних деревень привезли для дубления большую партию кож, и синьор Тодди был призван к делу.

Иван Николаевич жил попрежнему. За завтраком еще обсудит с Евгенией Андреевной домашние дела, а к обеду уже ускачет от Новоспасского за десятки верст. Кто ставит в казну хлеб, расширяет конский завод, скупает коноплю, а по пути закладывает белильню для холстов – тот от себя не зависит. И чем больше встает перед человеком препон, чем чаще проваливаются задуманные дела, тем с большей энергией берется за новые Иван Николаевич.

Конечно, меньше всего думал при этом новоспасский действователь о музыке. Но по капризу судьбы именно ему было на роду написано возить в Новоспасское музыкантов. Если завез когда-то Иван Николаевич Варвару Федоровну да подобрал итальянца, это бы еще полбеды. Куда больше подкузьмила Ивана Николаевича новая гувернантка, госпожа Гемпель. Собственно, сама-то гувернантка ни в каких ожиданиях Ивана Николаевича не обманула. Но надо же было госпоже Гемпель состоять в браке с сыном органиста из Веймара! Когда Карл Федорович Гемпель следом за женой прибыл в Новоспасское, Иван Николаевич быстро понял, что от сына органиста нечего ждать пользы ни по счетной части, ни даже в белении холстов.

Зато когда приехал с Горячих вод Михаил Глинка, Карл Федорович встретился с ним так, будто музицирование в четыре руки было единственной целью жизни этого пришельца из Веймара. А бывай бы Иван Николаевич почаще дома, не укрылось бы от него и то, что ничтожнейшая из химер – музыка – стала самовластно распоряжаться в его доме.

С утра музыка начиналась наверху, в комнатах старшего сына, предназначенного вовсе не в музыканты, а в дипломаты. В эти часы двери в апартаменты, в которых трудился будущий дипломат, оставались наглухо закрытыми. В уважение к музыке молчал в это время сам ельнинский соловей. Если же оборвется музыка, тогда воцаряется в бывшей детской долгое молчание. А если послышится из детской музыка, то и сам Карл Федорович не скажет, от каких компонистов она взята.

Музыка ведет себя в апартаментах будущего дипломата престранно: в ней чаще всего спорят песни, собранные в странствиях Михаилом Глинкой. Гербарии и окаменелости, добытые в тех же странствиях, давно разложены по полкам, и к каждому произведению матери-натуры приклеен ярлык. А на песни не наклеишь ярлыка, и сами они, видимо, не знают, как им на новоселье жить. Вот и спорят они, и кружат, и улетают от рояля, чтобы вернуться и начать с хозяином новый спор. На которых дорогах песни жить согласны, на те он их не пускает, а по которым он им ходить приказывает, тех дорог на свете нет.

И вдруг все звуки оборвутся. Он сидит у рояля и не притрагивается ни к единой клавише.

– Тише вы! – прикрикивает на мелюзгу Лиза, подкравшись к заветным дверям и заглядывая в замочную скважину. – Тише, братец занимается!

– И вовсе не занимается, – шопотом возражает востроглазая Машенька. Потом, оттеснив сестру от скважины, заглядывает в нее сама. – Видишь, он просто думает!

– А думать, по-твоему, легко?

– Не знаю, не пробовала, – сознается Машенька и снова приникает к скважине чтобы собственными глазами видеть, как думает брат.