Глинка то подбегал к своему роялю и проигрывал темы из квартета, словно бы переспрашивая у Бетховена, так ли именно распорядился он с русской «Славой», то снова возвращался к львовскому собранию. Глинка готов был утверждать, что сам великий Бетховен не проник в тайны премудрого песенного царства русского народа. Напев подчинился железной воле гения, и вся песня получила изысканное гармоническое одеяние, но госпожа Философия, обитающая в русском песенном царстве, не открылась даже гениальнейшему из музыкантов.
Продолжая спор, Глинка сидит за роялем и упрямо повторяет:
– Поручусь головой, песня так не ходит! Чужой кафтан!..
Но если бы заглянул в Коломну сам Людвиг Бетховен и, тряхнув львиной головой, спросил бы глухим, суровым голосом у дерзновенного молодого человека: «Как же, полагаете вы, сударь, следует прокладывать путь вашим песням в музыку?» – тогда смешался бы молодой человек и не смог бы ничего ответить. Прежде всего надо было бы обзавестись песне собственным, домотканным кафтаном. Но это вовсе не значило, что Михаил Глинка был обязан тот кафтан кроить…
Он усердно продолжал свои опыты сочинения в русском духе. А споры с Бетховеном привели его к непреложному выводу: даже величайший талант не сотворит чуда, если не проникнет в тайники народного духа. Вопрос, столь излюбленный альманашниками, оборачивался по-новому: быть или не быть отечественной народной музыке, распетой из песен?
Испытанный друг, тишнеровский рояль не мог дать ответа беспокойному своему хозяину. Не находил ответа Глинка и в оркестровой музыке. Даже излюбленная, полная песен Коломна ничем не могла помочь. А собственные опыты Глинки все еще были похожи на первые упражнения грамотея, принявшегося за изящную словесность, когда усердный ученик владеет запасом слов и свободно строит из них фразы, но еще не может выразить ясно и самобытно мысль.
Может быть, следовало сочинителю отгородиться от мира? Но мир манил всеми своими соблазнами, а с ними Глинка вовсе не собирался бороться. Да и как жить анахоретом в двадцать лет, когда все чаще приносят в дом купца Фалеева пригласительные записки и стучат в дверь даже ливрейные лакеи? Молодого человека усердно приглашают на балы. Отменного фортепианиста, способного состязаться с признанными артистами, стараются залучить из одного дома в другой. К тому же есть музыкальные собрания, которые сам Глинка посещает с особенной охотой.
Молодой человек, ведущий рассеянную светскую жизнь, возвращался домой и, сменив модный фрак на беличий халат, готовился к будущим боям. Он ведет давнюю распрю с Вальтер-Скоттом и зовет на бой самого Бетховена!..
– Эврика! – воскликнул он однажды, сидя за роялем. – Эврика!
– Чего изволите, сударь? – спросил, заглянув в дверь, дядька Илья.
– А разве я что-нибудь сказал? – удивился Глинка. – А ну-ка, постой, постой! – Он глянул на дядьку с необыкновенной веселостью. – Поищи-ка, сделай милость, ватрушек к чаю! – и, склонясь к роялю, вполголоса запел какую-то бравурную арию.
На первых уроках дело происходило так. Учитель, сидя за роялем, сильно встряхивал головой и давал этим знак к вступлению. Ученик пел сиплым голосом, который был похож отчасти на баритон и отчасти на тенор, к тому же он пел сильно в нос. Но как бы то ни было, все шло благополучно до тех пор, пока учитель, оборвав аккомпанемент, не впадал в отчаяние:
– Опять, опять, синьор советник!
В самом деле, синьор титулярный советник, распевая вокализы, основательно врал.
Урок продолжался, ученик пел и снова фальшивил.
– Соль, здесь стоит соль! – кричал учитель. – Кто вам поверит, что вы музыкант, если вы не знаете, что такое соль?
Маэстро Беллоли багровел, сжимал кулаки, но в последнюю минуту спохватывался: ему, басу-буффо, не к лицу приемы высокой трагедии.
– Кто вам сказал, что вы музыкант?!
– Уверяю вас, синьор Беллоли, – отвечал растерявшийся ученик, – у меня от рождения неплохой слух. Об этом говорили мне все учители музыки, к которым мне приходилось обращаться! – И Глинка смотрел на учителя, сам ничего не понимая: – Должно быть, слух изменяет мне теперь?
Так продолжалось довольно долго. Солист итальянской оперы маэстро Беллоли был тем первым учителем Михаила Глинки, который не возлагал на него никаких надежд.
– Мне стыдно брать у вас мой гонорар! – говорил он, и, приняв, однако, ассигнацию, бас-буффо еще раз делал благородный жест отказа: – Человек с негодным ухом не может петь!
Но уроки благодаря настойчивости ученика все-таки продолжались. А разгадка пришла сама собой. Вначале Глинка не слышал себя во время пения. Тогда он сосредоточился именно на том, чтобы себя слышать. По полной непривычке к пению это было самое трудное. Но как только он этого добился, тайны итальянского бельканто тотчас перед ним раскрылись.
Только упрямый итальянец опять твердил свое:
– Мне стыдно брать у вас мой гонорар!
– Почему, маэстро? Разве я не делаю никаких успехов?
Ho теперь вместо ответа учитель делал хитрую мину и бил себя ладонью по лбу:
