Письмо скачет от немцев к французам с такой же легкостью, с какой фланировал по Европе суматошный Сен-Пьер, однако уже видится между строк умудренный странствиями автор. У него
Сен-Пьер хочет собрать воедино все философские статьи, напечатанные в России, тогда объявятся миру русские философы.
Замыслы Сен-Пьера неуемным потоком текут из строки в строку.
Вот промелькнуло имя девушки, которая показалась Сен-Пьеру Мадонной. А Мадонну сменяют горькие мысли, и плывут в небытие разбитые Сен-Пьеровы мечты. Но уже идут им на смену в следующей строке чинные последователи Шеллинга и Фихте. Они спорят о субстанции, потом отправляются в московский архив Коллегии иностранных дел для разбора древних актов и в архиве снова диспутуют о духе и материи…
«А где же опера, которую он собирался сочинить?» – доискивается в письме Глинка. Но вместо того снова вещает из московского далека рассеянный Сен-Пьер:
«Ах да, Глинушка, чуть не забыл: что сделали здесь с «Русланом и Людмилой»! Вообрази, на поэму сочинен балет. Но балетмейстеру показалось мало воображения поэта. На сцену лезет всякая немецкая нечисть – шествие с факелами, огнедышащие горы, драконы, фурии и оракулы. Где тут угнаться Пушкину? О, лиходеи! Будь бы Пушкин в Москве, пришлось бы подавать ему прошение хотя бы в управу благочиния для защиты поэмы от несносных обид. Я не шучу, Глинушка. Ведь иначе найдется, пожалуй, какой-нибудь святотатец и оперу сочинит!..»
Излив негодование на балетмейстера, Сен-Пьер продолжал:
«…Из наших видаюсь с Соболевским. Он намерен уставить всю Россию паровыми машинами… Здесь Кюхель, и вот кому я точно завидую. Кюхля издает альманах «Мнемозина» вместе с Владимиром Одоевским, и тебе непременно надо,
Между тем далеко не все разделяют в Петербурге увлечение «Мнемозиной»… Александр Бестужев, например, ехидно замечает, что в статьях Одоевского, если исключить диктаторский тон и опрометчивость в суждениях, действительно видны ум и начитанность. В этом отзыве сказываются пристрастие петербургского альманашника к красному словцу да чернильная междоусобная война, которую издревле ведут перья обеих столиц. А по существу журналы Москвы и Петербурга все чаще и серьезнее толкуют о том, что зовется словом: народность.
Народности требует от словесности «Полярная звезда». А ей откликается из Москвы Кюхельбекер в «Мнемозине»: «Да создастся для славы России поэзия истинно русская».
Так пишут альманашники и судят о всех художествах, но никогда не говорят о музыке, и в спорах этих не участвует ни один музыкант.
Обитателям замка Рэкби все чаще приходится ждать, пока сочинитель будущей оперы оторвется от посторонних размышлений, не имеющих никакого отношения к их судьбе. Давно пора уже покарать злодея Бертрама и, невзирая на участь печального Вильфрида, соединить руки черноокой Матильды и благородного О'Нейля, сгорающих от нетерпения и любви. Но жестокосердый сочинитель не внемлет никаким мольбам. Облачившись в беличий халат, он разглядывает собрание российских песен – то самое, предуведомление к которому когда-то написал Николай Львов:
«…Издатель ласкается, что собрание сие имеет достоинство подлинника. Простота и целость оного ни украшением, ни поправками иногда странной мелодии нигде не нарушена. Может, сие новым каким-либо лучом просветит музыкальный мир. Большим талантам довольно и малой причины для произведения чудес».
Глинка перечитывает знакомые строки и готов утверждать, что даже гению не под силу чудо, если…
И здесь начинается у него спор.
Ладно бы поспорил он с Вальтер-Скоттом. Может быть, и простилась бы эта дерзость музыканту хотя по неведению его. Но что сказать о молодом человеке, который, ударив себя в грудь, взывает к самому Бетховену: «Никак с вами не согласен!» – и собирается диспутовать…
А именно так и случилось с Михаилом Глинкой. У Львовых продолжались музыкальные вечера, на которых часто исполнялись квартеты Бетховена и между прочим те, которые были написаны им для русского посла в Вене графа Разумовского. Должно быть, через Разумовского и попали к Бетховену русские песни, и путь их был не очень трудный. Эти песни были давно напечатаны в собрании, выпущенном Николаем Львовым. Так встретилась русская песня с гением музыки, и скрипки запели в бетховенском квартете древнюю тему русского величания: «Слава солнцу на небе…»
Просвещенные музыканты Петербурга гордились тем, что великий Бетховен почтил вниманием русский напев.
Но именно здесь и начинался спор.
