«Досмерти хочется «Разуверения». Утешьте изголодавшуюся душу!»
Глинка не поехал. Не поехал и к генералу Горголи, хотя баловница Поликсена строго наказывала папа́ доставить к ней помощника секретаря.
А помощник секретаря сидел дома с утра до ночи и размышлял о сонате. Русский напев, изобретенный для Рондо, жил в воображении полной жизнью, и чей-то голос непрестанно наставлял сочинителя: «Кто остановится, тот дорогу потеряет; кто устал, тот с пути свернул!..» А дорога открывалась все шире, и в незримой дали звучала всеми голосами русская симфония.
Но путь от песни до русской симфонии представлялся таким дальним, что был
А жизнь шла своим чередом. В конце ноября в столицу пришла весть: в городе Таганроге умер самодержец всероссийский Александр Павлович. Гонцы скакали в Петербург и Варшаву, где жил старший после Александра Павловича брат его Константин. В Петербурге оставалась царица-мать и младший из братьев Николай Павлович, тот самый, который уже давно пообещал офицерам гвардии вогнать в чахотку всех философов.
Николай присягнул Константину, наследнику престола, сыну Павла. Константин молчал. Россия ничего не ведала. Скачка между Таганрогом, Петербургом и Варшавой продолжалась. Курьерам уже выписывали подорожные по указу Константина I. Константин гнал курьеров обратно. Россия дивилась: что творится у царей?
В декабре по столице поползли слухи. В Варшаве сидел император Константин, не желавший царствовать. В Петербурге выжидал великий князь Николай Павлович, которого никто, начиная с гвардии, не хотел видеть царем.
Окна Зимнего дворца были темны, словно одеты в траур. В дальних апартаментах грозно расхаживал Николай Павлович и слал Константину двусмысленные, ехидные письма.
«Я прошу вас приехать», – писал Николай.
Константин упорно не желал ехать. Время шло.
Измученный сомнениями, Глинка кутался в шарфы и выходил из флигеля. Сквозь дымку дождя, как оракул, предостерегал его мудрой надписью садовый павильон: «Не по́што далече – и здесь хорошо». Читать бы ту надпись всем любителям беспредметных странствий.
Обогнув павильон, Глинка возвращался домой и опять сидел, не шелохнувшись, в кресле, что стояло против тишнеровского рояля.
В церквах столицы пели вечную память благочестивейшему самодержавнейшему Александру Павловичу, потом многолетие благополучно царствующему императору Константину Павловичу. Пели хорно и велегласно, однакоже в части многолетия все более обозначалась сомнительная разноголосица.
В России настало междуцарствие.
Понедельник 14 декабря выдался хмурый. День, едва встав, уже торопился уйти, словно боясь задержаться в истории. Но история назначила иную судьбу этому короткому дню, завещав России долгую о нем память.
Распорядители государства уже вскрыли и обнародовали государственные акты, отстранявшие Константина от престола. Николай, решившись, назначил на 14 декабря присягу гвардии. Присяга была назначена по полкам с утра. К часу дня был объявлен съезд в Зимнем дворце придворных чинов, Синода, Сената и генералитета для торжественного молебствия.
Город проснулся, полный тревожных слухов.
В покоях Зимнего дворца Николай всю ночь прошагал по кабинету. Он продолжал шагать днем, мучимый мыслью: как пройдет присяга?
Она кое-как шла. Случилась было заминка в артиллерии: пробовали было кое-где офицеры подстрекнуть солдат к отказу. Но не растерялось бдительное начальство, и все обошлось.
В назначенный час ко дворцу подкатили первые кареты, и на сановных мундирах засияли звезды, должно быть, взамен солнца, которое упорно не всходило над Петербургом в этот ненастный день.
Между приглашенными прибыл во дворец наставник царских детей, поэт Жуковский. Чинной походкой вошел в тронный зал историограф Карамзин.
В залах дворца царило торжественное настроение: на осиротелый престол вступил новый царь, – стало быть, Россия благоденствует. Ожидали «высочайшего» выхода. Юные фрейлины готовились сопровождать в тронный зал еще одну немецкую принцессу, желавшую стать русской императрицей.
Но история решительно изменила в этот час своим пышным обычаям. Не протодиаконская октава пророкотала многолетие императору Николаю Павловичу. Барабаны лейб-московцев, бежавших к Зимнему дворцу по Гороховой улице, бросили на весы истории тревожную дробь.
Все мигом смолкло и насторожилось в дворцовых залах. Воспользовавшись смятением, история покинула царские чертоги и шагнула на площадь, где дыбился под Петром Фальконетов конь. Там, у стен Сената, строились в боевое каре роты лейб-гвардии Московского полка, отказавшиеся от присяги, а к московцам стекался всякого звания народ.
Здесь заколыхались чаши весов.
