Но отчего же щеки Ивана Екимовича вдруг принимают цвет доброго пунша, который был бы сейчас совсем не к месту? Почему так быстро направляется он к дальним столам, а по мере его движения бойкая песенка, порхая по столовой, как мотылек, перелетает от одного стола к другому. Прислушиваясь к загадочному канту, не положенному ни для духовной, ни для телесной пищи питомцев, Иван Екимович уже начинает кое-что подозревать, а первый тенорист хора Николай Маркевич, по пансионскому прозвищу Медведь, как нарочно, выводит свое соло:
И хор согласно аккомпанирует вдохновенному певцу:
– Довольно! – кричит Иван Екимович и, примерившись, ловко выхватывает из-за стола первого тенориста. Но в это время злодей-жилет лезет на подинспекторскую голову, и, одергивая злодея, Иван Екимович упускает из рук Медведя. – Что поешь, Stultissimus?[20] – преследуя Маркевича, гневается Иван Екимович и, остановись между столов, часто, грозно моргает: – Кто сочинил сей кант? Довольно! Буду с вами диcпутовать! – Иван Екимович загибает первый палец: – Никто вас, ослы, не умножает! – и подинспектор загибает второй палец. – Ибо дураки сами плодятся и множатся. В том истина, а с истиной я диспутовать отнюдь не намерен, dixi![21]
Но бойкий кант, как беззаботный мотылек, равнодушный ко всем ученым диспутам, снова порхает по столовой. Иван Екимович прислушивается, и тут неожиданное вдохновение нисходит на его ученую лысину.
– Пойте за мной, – командует подинспектор и, верно поймав склад песни, самолично выводит тонкой фистулой:
Песенный экспромт Ивана Екимовича вызывает бурю. Грохочут пансионеры за столами, грохочут тарелки, ножи, вилки и солоницы на столах, а дядьки, замерев, смотрят в рот начальству: неужто оттуда вылетают такие чудеса? Только Иван Екимович, отпев, недоуменно моргает, кажется опять что-то заподозрив.
– Однако, – заключает он, – обучать вас хоть и не вредно, но бесполезно. Довольно! – кричит Иван Екимович и гневается все больше: – Мальчишки, щенки, невежи! Не допущу ухищрения злобы! Я вас… – подинспектор подумал, поморгал, – я вас… всех прощаю, ослы!..
И только было закончил Иван Екимович воспитательную речь, как опять растерянно заморгал, потому что уже не жилет-злодей, а сам подинспектор попал впросак собственной персоной. И пансионские правила грозно хмурятся со стены: «А кто тебе позволил потакать ослушникам? Кто позволил прощать смутьянов?»
Подинспектор смущенно оглядывается. По счастью, добродетель уже торжествует и порок наказан. Дядьки собрали все штрафные порции и уносят их под водительством господина Гека в его собственное обиталище. Сторицей вознагражден сладкой рисовой кашей разгневанный господин Гек, и, косясь на рыжий парик гувернера, прехитро моргает подинспектор Колмаков: довольно, он не намерен более ни с кем диспутовать! Тем более, что раздается оглушительный звонок.
Воспитанники поют благодарственную молитву всевышнему за все блага земные, которыми он их насытил, однако рисовая каша в этот счет не идет – за нее пусть благодарит господин Гек. После молитвы питомцы становятся в пары. Иван Екимович возглавляет шествие. Неумолимые правила смотрят со стены. Нигде не видно ни ослушников, ни смутьянов. Класс за классом покидает столовую, мерно отбивая шаг…
В ожидании послеобеденной лекции во втором классе еще раз спели было кант, сложенный в честь подинспектора Сергеем Соболевским, и всем казалось, что поют пианиссимо, только пансионер Михаил Глинка замахал руками:
– Довольно! Ревете, как медведи! – Он остановился перед партой Маркевича, недоуменно моргая: – Один певчий нашелся, и тот Медведь! – Двойник Ивана Екимовича прошелся по классу, оправляя воображаемый жилет: – Учил я вас, учил, однако обучать вас хоть и не вредно, но бесполезно, dixi!
Как всегда бывает при явлении истинного таланта, представлением заинтересовались даже самые не чувствительные к искусству души. Неизвестно, сколько бы еще назидательных сентенций изрек двойник Ивана Екимовича, если б не раздался звонок и с дозорного поста у классных дверей не последовал торопливый окрик:
– Плывет!
Пансионеры бросились к партам и успели водрузить на них библии в тот самый момент, когда в класс вошел законоучитель пансиона отец Алексей Малов. Шествуя между партами и поглаживая шелковую бороду, он начал урок священной истории:
– …Собрались в Вавилоне народы и возгордились, а возгордившись, стали строить, злоумные, башню главою до небес…
Отец Алексей поднимает вверх пухлую десницу, дабы наглядно показать питомцам, куда метила предерзостная башня.
– А господь воззрел и своеволия человеческого не допустил. И башню разметал и смешал у народов языки. Кричат, шумят вокруг башни народы, а языки-то у них смешаны. Сколько народов, столько стало языков. Поди-ка столкуйся!
