Но то ли контрапункт был так строг, что Иван Андреевич не решился покороче познакомить с ним неуча-племянника, то ли сам дядюшка состоял с ним только в дальнем знакомстве, – во всяком случае ни господин строгий контрапункт, ни замысловатая госпожа Фуга так и не пожелали объясниться с ельнинским провинциалом касательно своих правил.
Зато постепенно прояснилось главное предназначение столичной тетушки Марины Осиповны. Чем реже бывала дома Марина Осиповна, тем чаще музыка посещала кабинет Ивана Андреевича, а чем чаще оставалась Марина Осиповна в своих апартаментах, тем реже выезжал на музыкальные собрания дядюшка Иван Андреевич.
– Жан… – говорила мужу Марина Осиповна, и в буквальном переводе это всегда означало: прощай, музыка! – Жан! – повторяла тетушка, и Мишель наверное знал, что сегодня дядюшка уже не воскликнет: «Фора!» – и дядюшкины фалдочки, печально сникнув, никуда не полетят.
Марина Осиповна относилась к музыке еще строже, чем обошелся с Мишелем сам строгий контрапункт. Зато именно Марина Осиповна могла одна исполнить хотя бы и двойную фугу.
– Жан! – начинал экспозицию первый голос и звучал спокойно и решительно. – Жан! – тотчас вступал второй голос, но на кварту ниже, и если дядюшка еще сопротивлялся, тетушкина фуга победно шла к кульминации.
Словом, куда как достаточно было бы и одной тетушки Марины Осиповны для острастки музыке, а туг еще на Пасху, первую Пасху, которую Мишель проводил в Петербурге, привезли кузин. Раньше они только слали в Новоспасское поклоны и поцелуи в письмах. Теперь самолично прибыли из Екатерининского института, чтобы музыке вовсе не стало житья.
Все на свете девчонки одинаковы. Особенно допекала своими охами, ахами и смехом младшая кузина, Евгения Ивановна. Старшая, Софи, была, пожалуй, еще туда-сюда. И хотя болтала косичками перед самым носом Мишеля, но умеренно, и если вовремя от косичек посторониться, то можно было и не обращать на Софи особенного внимания…
По счастью, кузины промелькнули и исчезли еще быстрее, чем пасхальные дни. Кузин и привозили домой только благодаря связям и хитростям Марины Осиповны. По уставу, девицам не положено покидать институт. Мишель распрощался с кузинами не без удовольствия: без них куда спокойнее разбираться в дядюшкином кабинете…
Он, пожалуй, и совсем забыл про девчонок, когда откопал под нотами книгу, полную новизны и обещаний: «Верное наставление в сочинении генерал-баса»!
– Ну, выручай-ка ты, старина!
И давний знакомец, что командовал в шмаковском оркестре, снова встал перед ним как живой со страниц «Верного наставления»: скрипки, правое плечо вперед! Фаготам держать язык за зубами!
И все бы, может быть, пошло на лад, если бы читатель не потребовал у наставления ответа на вопрос: в чем же заключаются основания музыки? «Основания музыки, сударь? – крякнул генерал-бас. – Все сии основания, государь мой, немедля растолкуем. Ать-два!..»
Но по «Верному наставлению» выходило, что единственное основание всей музыки не контрапункт, а именно он, генерал-бас, и что содержание всей гармонии надлежит заимствовать также только у него, генерал-баса, а после того играть на инструментах разные голоса.
– Да как же вести эти голоса?! – с отчаянием допытывался у «наставления» читатель.
Но вместо ответа в «наставлении» открылся целый лес каких-то мудреных таблиц. Чем дальше в лес, тем больше было этих таблиц. А речь уже пошла о видообращениях аккордов, двенадцати мольтонов и двенадцати дур…
– Здравствуйте, приехали! – пришлось крякнуть теперь уже Михаилу Глинке. – Как попали в музыку дуры, и сразу двенадцать?!
Подумав, Глинка сообразил, что речь идет, видимо, о тех двенадцати минорных и мажорных тонах, о которых толковала еще Варвара Федоровна.
– Вот именно двенадцать, Мишель, – наставляла Варенька и морщила лоб, потому что хотя и была изрядная музыкантша, но знала о музыкальной науке не много больше, чем об овсянках. – – Мажор, Мишель, – повторяла Варвара Федоровна, – называют еще дур, а минор – моль…
Сколько раз он переигрывал с тех пор и мажорные и минорные гаммы, не подозревая, что из музыки выкраивают такие замысловатые таблицы. Он вглядывался в каждую цифру, в каждый столбик цифр, но музыки так и не разглядел.
И дядюшка Иван Андреевич тоже посмотрел на таблицы так, как будто никогда их не видел.
– Видообращения аккордов? Вот ты куда забрался, маэстро? – удивился Иван Андреевич. – Впрочем, видообращения никуда от тебя не убегут, а нам никак нельзя опоздать нынче к Львовым. Квартеты у них, скажу тебе!..
И они поехали на квартетный вечер к Львовым, благо тетушка Марина Осиповна была занята визитациями. Не будь бы таких благоприятных обстоятельств, не помчался бы дядюшка к Львовым и не услышал бы Михаил Глинка скрипки Алексея Федоровича. А ведь искусству Алексея Федоровича Львова дивились выдающиеся артисты мира. Вот что мог пропустить Мишель, если бы тетушка Марина Осиповна не была занята!..
Однажды, когда Марины Осиповны не было дома, дядюшка Иван Андреевич встретил Мишеля в полной ажитации.
– Сегодня, маэстро, мы поедем к Фильду – можешь ты себе этакое вообразить?
