Но шум запахов, их несмолкающий беспокойный гомон, разноголосица ароматов давала ей исчерпывающее представление обо всем, что находилось впереди, что оставалось сзади, со всех сторон многомерного пространства. Сладостные дуновения и темные завихрения угроз давали понятие о протяженности и глубине. Запах шиповника — это и был весь куст во всем его важном и сложном значении, в то время как зрительный образ шиповника, цветы и листья, не имел глубины. Зрительно куст распадался на отдельные частности, почти не имеющие между собой связи: яркая под солнцем зелень была совсем не то, что глухомань ветвей, влажный сумрак у подножия куста… Она опустилась в глубокую чашу лепестков, которые поднимались вокруг белоснежными мясистыми склонами, целиком, ничего иного не ощущая и не сознавая, окунулась в дурманящий сладостный дух, и сразу же…
Сверзилась на пол — еще в пчелином своем естестве, — ощущая, как заскользили под ней небрежно сложенные книги, — грохнулась. Дико озиралась она, ошеломленная нагромождением грубых поверхностей, бессмысленным узором резьбы, покрывавшей основание стола, и чрезмерной правильностью сложенного квадратами потолка.
— Вы не ушиблись? — спросил бородатый старик с печальными глазами и хищным носом… Полуседые волосы до плеч пышно обрамляли худое лицо… Дракула. Вот кто это был!
Золотинка пришла в себя. Повесть пчелиной жизни, заключенная в безобразно толстой, со смятыми страницами книге, валялась на полу.
И больше того вспомнила она: Юлий и Рукосил, едулопы… все, что занимало ее в страстной человеческой жизни, все то, что бесследно изгладилось из сознания, когда она провалилась сквозь зыбкую решетку букв. Взошло на ум нехорошее подозрение: оттуда, куда вошла она с такой беспечностью, можно не возвратиться. Не вернуться совсем. Счастливый случай — своевременное падение на пол — спасло рассудок. Ловушки ожидали ее на первой же случайно раскрытой странице книги, в первой же случайно подвернувшейся строке. Сколько таких страниц и строк в сорока томах «Дополнений»?
Примостившись на краю стола, дворецкий полистывал книгу с полупустыми листами.
— Дракула, — Золотинка поднялась с пола. — Где вы все это время были, когда я… Что вы делали?
— Читал, царевна-принцесса.
— Много прочли? И вы не… не провалились?
— По правде говоря, немного. Почти ничего. Все какая-то белиберда и невнятица. Через пень-колоду. И я, видите ли, позакрывал двери. На ключ. И смежные комнаты посмотрел. И вот тоже, — указал пальцем. Разбитое окно во двор он задвинул высокой посудной горкой. — Провалиться никуда не возможно. Будьте покойны.
— Ладно, — сказала Золотинка. — Дайте то, что читали, а это… что у меня, лучше и не смотрите.
На этот раз Золотинка уселась за стол по-человечески и нарочно предупредила Дракулу: если зачитаюсь — толкните в плечо. Он кивнул.
Она опасливо заскользила по строкам, убеждая себя не забываться, ни на мгновение не расставаться со своим подлинным «я». Это главное. Порука против гибельного забвения.
Однако ясное самосознание мешало ей вникнуть в значение тесно составленных букв. И пока она помнила это главное, решетка букв держала ее на своей непроницаемой, но зыбкой поверхности. Вроде того, как до поры держит человека тонкий лед.
И вдруг Золотинка очутилась в воде с головой. И только потому не захлебнулась, что по врожденному навыку ныряльщицы сдержала дыхание, отказавшись от суетливых движений. Грудь стиснулась, зажатая внезапно и сильно. Мгновения хватило ей, чтобы уяснить себе, на какой нешуточной глубине она оказалась — саженей пять. Темно-зеленую толщу воды едва разжижал свет. Озабоченная только спасением, сильным толчком рук она послала себя вверх и начала подниматься, выгребая из темноты, из холодной темной глубины к глубинам светлеющим, все более ярким и солнечным, где косяками ходила рыбешка. Облипшее тяжелое платье задерживало подъем, но она не позволяла себе пугаться. От нехватки воздуха она чувствовала где-то у переносицы нарастающую боль.
С трудно бьющимся сердцем Золотинка пробила снизу искрящуюся, переливчатую поверхность и выскочила в пологую волну. Судорожно разевая рот, отплевываясь соленой влагой, с гребня невысокой волны она увидела залитый расплавленным солнцем окоем. Пустыня вод. Ни берега, ни паруса. Теперь она вспомнила, что там, на холодной глубине, где она очутилась, когда впала в книгу, нельзя было обнаружить даже признаков дна.
— Вот те раз, — растерянно пробормотала она, глубоко озадаченная. И приметила скользящий поодаль гребень акулы. — Вот те два… — сказала она, меняясь в лице.
Может быть, следовало только убедить себя: тяжесть увлекающего в пучину платья, вкус соли на губах, жар солнца, плеск воды под рукой — все это как бы не существует… Однако невозможно было понять как. В чем выражается недействительность совершенно явного, поражающего чувства мира? Можно ли утонуть в воображаемом море и очутиться в пасти условно существующей акулы? Будет ли ужасная, но воображаемая смерть Золотинки действительным несуществованием?
