Болван остановился в ожидании распоряжений. Лжевидохин, которого держали два ражих балбеса, был, похоже, совсем плох. Заплывшие глазки щелочками, рот расслабился, а редкие волосы за ушами неряшливо топорщились, вызывая представление о заплесневелых мыслях, которые копошились в плешивой голове.
Так казалось Золотинке, пока она несколько мешкотных мгновений рассматривала чародея. Пользуясь Порываевым попустительством, она достала хотенчик и тогда сообразила, что делать с волшебным камнем, чтобы он не вернулся в руки оборотня. Крепко насадила перстень на ответвление рогульки поуже, а потом, прямо на глазах у Лжевидохина, в дряблом лице которого отразилось запоздалое беспокойство, швырнула хотенчик за угол — он вспорхнул.
После такого предварительного подвига Золотинка окончательно опамятовалась. А оборотень лишь крякнул, словно возражая, и это было все, на что он оказался способен.
Без всякого дополнительного распоряжения Порывай опустил Золотинку на пол, полагая свой долг исполненным. Но девушка пошатнулась и схватилась за медного болвана — ноги не держали. Хватило у нее только отваги стащить с пальца почтовое оловянное колечко Буяна и сунуть его в рот. Она принялась жевать и плющить мягкое олово, чтобы потом проглотить. Немощный чародей, наконец, заговорил:
— Давай меняться, — молвил он дряхлым, пресекающимся голосом. — Поменяемся… понемаемся… понема… — и, запутавшись, задребезжал смешком, мелко содрогаясь.
Боже! Что это было за веселье! Лысая, с плоским теменем голова тряслась, обескровленные губы извивались черной щелью, словно набитые могильной землей. Еще вчера этот человек был полон жадной жизненной силы — жадность осталась, а сила ушла. Издевательский опыт сделал над собой Рукосил!
Золотинка сглотнула сплющенный оловянный слиточек, а Лжевидохин продолжал внятно и злобно:
— Ты возврати мне Паракон, а я тебе Асакон взамен, — он показал желтый берилл Асакона.
Между тем расплющенное олово провалилось в горло и там застряло ни туда ни сюда, Золотинка не могла вымолвить ни слова.
— Что? — торговался Лжевидохин. — Мало? Так я тебе в придачу к Асакону Поплеву отдам. И Мишку Луня сверху кладу. Забирай — не жалко!
Золотинка молчала — в голове был кавардак, во взбаламученном оловом желудке катавасия, измученное тело напоминало о себе синяками, сожженные ладони горели.
Угрюмые балбесы, держащие оборотня на руках, и третий, однорукий факельщик, смотрели тупо, не участвуя в происходящем. Это, верно, от них и не требовалось: разумом тут являлся Лжевидохин, а едулопы служили силой — толстые ноги с кривыми коленями, широкие, как лопаты, ступни, длинные волосатые руки и бугры мышц на плечах. Отступившая до поры в тень Зимка представляла собой обаяние этой сплоченной ватаги.
Зимка и выступила вперед, когда потребовалось обаяние, — ни разум, ни сила Золотинку как будто бы не впечатляли, она упорствовала в молчании.
— Так вот оно что… ужасно рада… что ты с нами, — пролепетала колобжегская красавица, несколько раз изменив выражение. После бодрого начала с оттенком панибратства она склонилась к чистой нежности, которая выразилась внезапным замиранием голоса, а закончила отчетливо проскользнувшим сомнением: с нами?
Затравленно икнув, Золотинка продвинула в горле шершавый кусочек олова, но хотя и справилась, избегла опасности незамедлительно выплеснуть содержимое желудка на шитую золотом юбку Зимки, все равно неспособна была ответить на столь обязывающее приветствие ни единым словом. Двусмысленные мучения Золотинки, которые ярко отражались в ее лице, заставили Зимку примолкнуть. Но ненадолго. Вслед за сомнением явилась, опровергая его, трогательная доверчивость. Зимка коснулась подруги:
— Старый пень, как он мне надоел! Если бы ты знала, что я тут только пережила! — прошептала она, выразительно указывая глазами, кто здесь пень.
— Что такое? — спросил Лжевидохин не без тревоги.
— А чтоб ты провалился! — тихо выругалась Зимка — для подруги, а для всеобщего сведения объявила: — Я говорю ей, пусть скажет, где искрень! Как она его запускала!
— Затаскала? — переспросил чародей.
Зимка нежно приобняла подругу.
— Старый пень ничего не слышит, — сообщила она, ласкаясь. — Ты можешь сказать мне все-все-все! Отныне мы будем держаться вместе, не разлей вода. Как всегда было. Помнишь? А этот болван…
— Да-да, болван, — подхватил оборотень, препакостно хихикнув.
Зимка осеклась. Да и было с чего оторопеть, когда дряхлый старик принялся злобствовать с противоестественной для него силой: — Жалкая душонка! Холуй! Рабское отродье. Он забыл, что такое воля. Медный болван служил Паракону, а девчонка Паракон выбросила! У нас на глазах!
Удушливый приступ злобы едва не прикончил оборотня, он закашлял, пытаясь расталкивать едулопов, которые ревностно держали его на сложенных, как сиденье, руках.
— Напрасно ты так перед девчонкой лебезишь, она уже не опасна — она выкинула Паракон вместе со своим хотенчиком.
Золотинка потерянно пролепетала:
— Кому порывался… повиновался Порывай?
По-своему пораженная сообщением, отстранилась Зимка, глянула на подругу холодно и оценивающе.
