— А если старый хрен даст дуба, — прошептала одна из Золотинок, обращаясь к напарнице наискось, по касательной, — слушай, я говорю, если откинет копыта… с него станется!., так эти твари, они нас сожрут, а?
Вторая Золотинка только хмыкнула: сожрут и поделом!
Прохваченный сердечной болью, оборотень застонал, слабо ворочаясь, и говорливая Золотинка испуганно на него покосилась.
— Брось! — взвинчено сказала она подруге. — Что толку дуться, когда нам обеим крышка, ты ж видишь… Как бы мы между собой ни ссорились, у нас с тобой много общего.
Тут они глянули друг на друга, словно пораженные справедливостью последнего соображения.
— Думаешь, я сама что-нибудь понимаю? — горячо продолжала говорливая. — Зачем это все старому хрычу понадобилось?.. Мне это не надо, во всяком случае. Мне и своего хватало… И слушай, в животе у тебя пусто. Ты когда ела? Так жрать хочется…
Слово «жрать» неизбежно обратило ее пугливый взор на плотоядную рожу балбеса — Золотинка осеклась. Верно, была она не только говорлива, обидчива и великодушна, но и чрезвычайно впечатлительна. А более всего непоследовательна. Страх смыкал ей уста, и страх понуждал говорить, молоть языком, не заботясь, куда вывезет.
— Ты такая тощая, слушай, — отметила она, имея, однако, в виду, свои собственные, недавно доставшиеся ей стати, — а икры… как у крестьянской бабы. Что ты молчишь?.. — начала она и вдруг переменилась, в розовом обгоревшем лице ее проглянуло нечто мечтательное: — Слушай, а это правда?.. Что хозяин говорит насчет наследника?.. Что у тебя с Юлием, а? Скажи по совести?
— Заткнись! — прошипела вдруг Золотинка с такой внезапной, непримиримой злобой, что говорливое подобие ее не в шутку оскорбилось и замкнулось.
Жутко бухнула дверь.
До нутра прошибленные громовым раскатом, словно оказались они внутри гудящего колокола, обе Золотинки обмерли. И новый удар последовал после неспешного промежутка.
— Порывай! — сорвалась в крик Золотинка. — Рукосил здесь! Спаси меня!
Легкая заминка означала, что Порывай слушал… И снова принялся за сокрушительную работу, самая размеренность которой свидетельствовала о неколебимом упорстве. В полнейшей растерянности металась взглядом Зимка-Золотинка, позабывшая с испугу о спасительном сходстве со взывающей к Порываю подругой. Мутно очнулся Лжевидохин. А едулопы — сытые животные! — вздрагивали и слегка косились на ходившую ходуном дверь.
— Хозяин! — Зимка сделала шаг, но едулоп жестоко ее оборвал, дернул за руку так, что девушка едва устояла на ногах и умолкла.
Сыпалась каменная крошка.
— Порывай! — истошно вскричала тогда Зимка не своим голосом, то есть Золотинкиным. — Стой, Порывай, подожди! Они подсунули меня под дверь, связали и бросили!
— Неправда! — возопила Золотинка.
— Ничему не верь, не слушай! — подхватила Лжезолотинка тем же самым, без малейших отличий голосом. — Обвалишь на меня дверь!
Порывай приостановился.
— Я Золотинка, ломай! — надсаживалась Золотинка при равнодушном попустительстве едулопа.
— Не жалко, пусть! Вали на меня! Пусть я погибну, только никому не верь! — голосила Лжезолотинка.
При таком поразительном единодушии соперничающих между собой одинаковыми голосами Золотинок у медного болвана, и без того свихнувшегося, ум за разум зашел, он отвечал исполненной глухого недоумения тишиной. Еще громыхнул — не в полную силу — остановился. Потом за дверью послышалось томительной поскрипывание…
Истукан удалялся, хлюпала вода.
— Порывай! — вскричала Золотинка в отчаянии. И Зимка, полное Золотинкино подобие, заехала ей по губам ладонью — девушки сцепились, имея возможность пинаться ногами и поражать друг друга одной рукой.
Конец безобразной схватке положил несколько пришедший в себя Лжевидохин. Он прохрипел что-то вроде: цыц! А угрюмый зеленый балбес, что держал девушек, исполнил приказ в меру своего разумения: перехватил обеих за шиворот и так хлопнул друг о друга, что две Золотинки разом на некоторое время утратили дар речи и понятие о пространстве. Так что едулоп, покончив с основным недоразумением, вздернул их на ноги, чтобы возвратить к первоначальному положению.
Все дальнейшее произошло быстро.
Отпустив Зимку-Золотинку, едулоп подтащил Золотинку к черному каменному изваянию и прижал. Ставший на ноги чародей, обдавая тяжелым хриплым дыханием, с усилием поднял руку — полыхнул желтый свет.
Слова замерли на губах, от макушки до пят пронизало Золотинку необыкновенное ощущение: стали явными состав мышц и распоры костей — словно она увидела себя насквозь. Напрягая волю, она выдерживала чудовищное давление колдовской силы. Сопротивление лишь усиливало мучения, понуждая сложиться в коленях и пасть. И однако, она чувствовала, что всякий уступленный вершок будет потерян безвозвратно. Изнемогая, Золотинка заколебалась станом. И подалась вбок. Еще миг, казалось, и ускользнет из-под давящей, чуждой воли, воспрянет…
Но слишком она была слаба и измучена, чтобы сопротивляться давлению волшебного камня. Малодушие захватило ее, вот она поддалась, уступила еще, и вдруг пропали все ощущения разом.
