«Скорая» приезжает через считаные минуты. Появляются двое санитарок в форме, с чемоданчиками и носилками. Женщины оттесняют толпу и берут ситуацию под свой контроль. Задают Кристи вопросы, измеряют давление, проверяют пульс. Мы молча стоим и смотрим.
Кристи стало хуже. Она слышит вопросы санитарок, но в ответ лишь бессвязно бормочет, глаза постоянно закрываются. Санитарки тормошат ее, боясь, видимо, что потеряет сознание.
Даже нам ясно, что Кристи нужно отправлять в больницу. Ее укладывают на носилки и выносят из раздевалки. Все происходит слишком быстро. Дверь закрывается, и в раздевалке становится очень тихо.
В тишине мы переодеваемся. Никто не произносит ни слова. Двое девочек всхлипывают.
Я собираю свои вещи. На полу замечаю раздавленную пластиковую бутылку с треснутыми стенками, поднимаю ее и выбрасываю в мусорный бак.
Отец ждет меня в коридоре возле раздевалки, расхаживая взад-вперед.
– Что у вас случилось?
– Кристи стало плохо.
– Я видел, как ее уносили. А в чем дело?
– Пап, я сама не знаю. Она все время жаловалась, что ей очень жарко…
– Сердечный приступ? Перенапряжение? Или что-то еще?
– Нам ничего не сказали. Все может быть.
– А ты-то как? Тебе не жарко?
– Нормально я себя чувствую. Конечно, неприятно, что так получилось.
По правде говоря, теперь, когда история с Кристи позади, на меня наваливается слабость.
– Я бы от водички не отказалась.
– Держи. – Отец протягивает мне бутылку.
Я снимаю крышку и жадно глотаю воду.
– Не торопись. Вся вода твоя… Ты точно не перегрелась?
– Нет. Я просто… просто хочу домой.
Он ерошит мне волосы:
– Пошли отсюда, по дороге расскажешь.
В машине сразу же начинаются расспросы.
– Зачем ты вылезала из воды?
– Ты про наш разогрев?
Чувствую, что не должна рассказывать отцу об исчезнувшем парне. Да и рассказывать фактически нечего. Не было никого.
– Судорога схватила.
– Ногу? Но я не видел, чтобы ты хромала.
– Я вовремя спохватилась. Хождение помогло.
– А потом судороги не повторялись? Сейчас ногу не сводит?
– Нет. Все прошло.
– Это из-за солевого баланса, Ник. Нужно больше пить воды.
– Как Кристи? Ей вода не помогла… Пап, ты бы ее видел. Она подряд выхлестала три бутылки. Я ей свою отдала. И чем больше она пила, тем жарче ей становилось.
– И вода ей не помогла. Лишь усугубила ее состояние…
Такое ощущение, что папа разговаривает сам с собой. Думает вслух.
– Ник, а сколько лет этой Кристи? Она твоя ровесница?
– При чем тут возраст? – спрашиваю я и тут же вспоминаю про его таблицу. Утонувшие девчонки не дают ему покоя. – Шестнадцать ей. Как и мне.
– В этом месте недостаточные меры безопасности, – заявляет отец. – Тебе нельзя туда ходить.
– В каком месте?
– В бассейне. Мне он с самого начала не нравился.
– Пап, что ты, как маленький? Нормальный бассейн. Просто Кристи перенапряглась на тренировках. Упадок сил, тепловой удар или что-то в этом роде.
– Приедем домой, и я поговорю с мамой. Если она согласится со мной, ты больше туда не вернешься.
– Папа, ты о чем? Я не брошу плавания. Я люблю плавать. У меня хорошо получается.
– Вскоре тебе станет трудно добираться на тренировки. Кажется, нашелся покупатель на машину.
– Что-то очень быстро.
– Думаю, я маловато запросил. Нужно было установить цену повыше.
– Ничего, дойду пешком. Буду пораньше выходить, только и всего.
Отец вздыхает, качает головой. Мы останавливаемся у светофора. Пока ждем, папа включает радио.
– …согласно официальному заявлению властей, сделанному сегодня, с полуночи вступает в силу постановление о мерах экономии воды. Запрещено расходование воды на нужды, непосредственно не связанные с жизнеобеспечением; например, полив площадок для гольфа и мытье машин. В ряде районов вода в жилые и общественные здания будет подаваться по расписанию. Если погода останется такой же жаркой, как сейчас, следующим шагом может стать закрытие общественных и коммерческих плавательных бассейнов, а также производств с избыточным водопотреблением, не имеющих собственных источников водоснабжения.
– Пап, мне это совсем не улыбается. Если бассейн закроют, где я буду плавать?
Сегодня мы едем по другому маршруту, избегая Веллингтон-авеню, на которой нас атаковали любители стрелять из водяных пистолетов. К ручке входной двери что-то прикреплено. Скромный букетик из желтых и красных цветов, похожих на ромашки. Вместо ленточки – цветная резинка. Чувствуется, цветы появились здесь давно и успели прожариться на солнце. Стоило мне взять их в руки, как стебли печально поникли. Солнце выпило из них жизненные силы.
– Симпатичные цветочки, – улыбается отец. – И от кого же?
Под резинку подсунут клочок бумаги. Разворачиваю его и вижу мелкую бледно-голубую сетку и слова, выведенные аккуратным почерком: «Никола, надеюсь, тебе лучше».
Подпись тоже есть, но я и без нее знаю, кто это. Только он мог додуматься написать на клочке миллиметровки.
– От Милтона, – отвечаю я на отцовский вопрос.
– Это парень, что живет в двух шагах от нас?
Я киваю, смотрю влево: не удивилась бы, если бы Милтон притаился у себя в саду среди кустов и следил за моей реакцией. Но его там нет.
