Одним словом, гора родила мышь. В начале фильма актриса и новоявленный режиссер вопрошает: я хочу понять, что во мне есть от отца. После просмотра ответ мне представляется неутешительным для Маши – увы, совсем немного.
Намедни я училась исполнять танец живота. Пока не очень получается. Новое ежедневное телешоу «Отчаянные домохозяйки» обещает подойти к делу обстоятельно – уроки продолжатся до тех пор, пока все дамы не освоят важнейшее из искусств. Значит, и я, видимо, со временем научусь.
А чуть раньше у меня благодаря Андрею Малахову была возможность подзаработать, продав свою душу предпринимателю из Риги Виктору Мирошниченко. Сей Мефистофель составляет договор с клиентом, который под залог своей бессмертной души получает от 100 до 1000 долларов. При невозврате суммы в течение 90 дней предмет залога, изящно поименованный «нематериальной сущностью», переходит в собственность кредитора. Решив не отдавать свою «нематериальную сущность» несимпатичному г-ну Мирошниченко, переключилась на отдельный сюжет о стельках от обуви Джеймса Бонда по имени Дэниел Крейг. Стельки оказались не столь увлекательны, как сам Крейг, но тут нахлынула «Новая волна», конкурс молодых эстрадных исполнителей. Конкурс, впрочем, сразу отошел в тень. В течение недели ведущие госканала неутомимо разбирались под камеры со своим либидо: Басков женится на милицейской красавице Оксане Федоровой (или не женится?); Лера Кудрявцева спит (или не спит?) с Сергеем Лазаревым; Пугачева оккупировала Галкина (или наоборот?); от Тины Канделаки ушел муж (или еще не ушел?). В этом изменчивом мире лишь Жириновский стабилен. Сидит наш «Главный герой» (название передачи) мирно на лавочке при пионерском галстуке, в руках держит горн и самозабвенно воет на луну. Получилось славно…
31 декабря 1995-го занялась заря нового телевизионного летоисчисления – в эфир вышли «Старые песни о главном», коллективное детище Константина Эрнста и Леонида Парфенова. Постмодернистский проект, в котором известные современные исполнители перепевали советские хиты, обернулся своей противоположностью. Основная масса зрителей, не способная воспринимать игровую эстетику, сочла новый цикл ностальгическим, реанимирующим хотя бы в телеварианте утерянную колхозную соборность с танцами под гармошку. Казалось бы, только-только вынырнули из-под глыб тоталитарного прошлого, – и тут же принялись по нему истово рыдать. Генпродюсеры данный парадокс учли. Не ожидая милости от природы, они тотчас стали придумывать народ, под которого потом уже придумали новое ТВ. Поскольку самыми яркими социальными типами того времени значились новые русские, то и граница идентичности проходила в основном через одноклеточных пацанов, еще вчера выносивших из камеры парашу. Такой народ следовало развлекать «Аншлагом», шансоном, сериалом «Клубничка» и образовывать с помощью краткого курса истории искусств от Юрия Грымова. Помните, как в заставках на миг оживали великие полотна? Вырванные из вековой среды своего обитания, они мгновенно превращались в лубок. Грымов соединил русскую классику с опытами итальянского физиолога Гальвани. (Тот пропускал ток через мертвую лягушку и она дрыгала лапкой.) Через некоторое время уже и этот пошлый синоним механистичности стал представляться едва ли не искусством.
Пошлость распространялась со скоростью перхоти. Реклама с ее ставкой на поддельные чувства, мысли, поддельную красивость стала мощным катализатором процесса. «У меня новые прокладки, ведь я этого достойна», – утверждали с экрана идеальные женщины. Понятие человеческого достоинства стремительно перемещалось в телесный низ. Даже самые уважаемые люди перестали стесняться физиологичности рекламных роликов, в которых снимались. Гордая царица Тамара Гвердцители сообщала своим поклонниам с завидной частотой: с тех пор, как я стала пользоваться специальным шампунем, у меня нет проблем с перхотью даже при окраске и завивке волос. Зато у меня появились проблемы с Гвердцители – без перхоти она мне нравилась уже значительно меньше.
У Григория Померанца есть одно интересное наблюдение. Русская культура, как, пожалуй, ни одна другая культура мира, дорого заплатила за богатство духа, за открытие глубин, недоступных среднему человеку. Плата эта – пошлость. Причем, да возрадуются патриоты, пошлость наша действительно первородна. Это понятие даже Набоков не мог перевести на английский, так и писал:
