Энни сжала свой огнеупорный костюм на наколенниках, когда я задал этот вопрос. Я думал о том, каково было бы Тиндейлу и Джулии вспомнить эти имена после стольких лет молчания, шока и боли.
– Лила, Хетти, – осторожно ответила Энни. – Мои сестры. Мы с Хетти были очень близки, всегда делали домашние дела вместе.
– Сколько лет?…
– Хетти было восемь. Лиле – двенадцать. Моих братьев звали Рори и Гарет. Рори был самым старшим – ему было пятнадцать. Они с отцом постоянно ссорились. Гарету было десять. А еще был малыш, он умер, не успев получить имени.
– А твои родители? – быстро спросил я.
Энни прищурилась, смотря куда-то мимо меня.
– Силас, – сказала она, все еще осторожничая. – И…
Она выглядела измученной. Впервые за все время мне пришло в голову, что мать Энни могла умереть раньше, чем она запомнила ее имя.
Я уже собрался вернуться к прежней теме, но, прежде чем я сделал это, Энни выдыхнула одно-единственное слово с внезапным облегчением.
– Антея.
Она решительно продолжила, словно цитируя:
– У меня ее цвет волос.
Когда она снова заговорила, в ее голосе слышались прежние силы.
– Теперь я могу идти дальше.
Она поднялась и ждала меня. Вместе мы спустились по заросшей тропинке, а Энни прижала руку к щеке, чтобы волосы не лезли в глаза. У подножия она огляделась и сглотнула.
– Здесь, – сказала Энни. Энни указала на местность вокруг нас, и в свете восходящего солнца я вижу основание здания, прорывающееся из сорняков.
– Тут мало что осталось. Это дом, большая его часть сгорела во время нападения. Прошло много лет, и все заросло.
Ее голос снова ослабел. Она отвернулась от меня, а затем медленно пошла в направлении руин, словно в состоянии транса. Она наступила на первый ряд кирпичей и сказала:
– Это была первая комната…
Я подошел ближе, чтобы разглядеть остатки более внимательно, и теперь понял, каким маленьким был ее дом: судя по размеру фундамента, он мог целиком уместиться в вестибюле дома моей семьи.
– Сколько этажей?…
– Один. И там еще была надворная постройка.
Один камин, общий для кухни и спальни. Одна спальня, в которой они спали все вместе. Она показала мне, где находился кухонный стол, а где кровати, на которых они с сестрами спали. Все изменилось до неузнаваемости, ведь прошло много лет, и все то, что осталось после пожара, либо сгнило, либо было съедено сорняками. Но Энни видела мебель и традиции этого дома в своем воображении такими, будто все это еще существовало. Я был поражен благоговением, с которым она описывала мир, который, казалось, был жалок и беден.
После того как она закончила ходить вокруг меня по фундаменту, она повернулась ко мне лицом.
– Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о нападении сейчас?
Я покачал головой.
– Расскажи мне о голоде.
Она кивнула, и я ощутил, что она рада тому, что я хотел начать с этого.
– Пойдем, – сказала она, отворачиваясь от меня.
Примерно в двадцати метрах от руин ее дома она показала мне участок земли, который на первый взгляд был похож на всю остальную землю вокруг нас. Но потом я заметил несколько табличек: они были деревянными, а не железными, как те, что установлены неподалеку от Дворца. Таблички были расположены рядом друг с другом, одина меньше другой.
– Твоя мать и маленький брат.
– Ты помнишь?
– Конечно.
Она рассказала мне о неурожаях, об упадке, с которым никто никогда раньше не сталкивался, и о том, как отец пытался скрыть от них свою панику после уплаты налогов. Потом наступила зима, и во время этой зимы они узнали, что это такое – быть голодными. Они ели вещи, которые были несъедобными. Энни сказала это так коротко, но я настоял на том, чтобы она уточнила.
– Кажется, мы тогда съели нашу собаку. Отец сказал, что она сбежала, но я никогда не верила в это, потому что всю следующую неделю на нашем столе было мясо. Мои братья тогда попробовали грязь, и их тошнило несколько дней. Я узнала, как…
– Что – как?
– Черви, – коротко сказала она, а ее лицо запылало от унижения.
Зима, о которой она говорила, была первой зимой голода, и я помнил ее смутно. Тогда было меньше праздников, чем обычно, и неурожай был объяснением, когда кто-то на что-то жаловался.
– В любом случае с мамой, кажется, все было в порядке, и она забеременела. Она была всегда, всегда голодной. Это было ужасно, так ужасно, особенно для отца. Когда наконец начались роды, это длилось очень долго, и она была слишком слаба. Я слышала ее крики, это продолжалось больше суток. А потом она заснула и… больше не проснулась. Малыш тоже недолго прожил, прежде чем умереть.
