Да, черт возьми, еще как помолвлена! И тебе, Шон Галлахер, прекрасно известно, кто ее жених.
Помолвленная или нет, она не для Шона. Ему ли не знать, как дорога эта женщина его брату!
— Шон…
Он резко отвернулся, не желая больше видеть ее бледные стройные ноги, распростертые на бронзовом покрывале, полную грудь…
— Прикройся!
В хриплом голосе его звучало отвращение. Шон не мог поверить, что еще минуту назад эта девушка казалась ему прекрасной. Все как в сказке, думал он с горькой иронией, только наоборот: от его поцелуев прекрасная принцесса превратилась в мерзкую ядовитую жабу.
Но страшнее отвращения и чувства вины был стыд за собственную глупость. Собирался преподать ей урок, а вместо этого сам угодил в искусно расставленную ловушку! Вел себя как мальчишка, совсем потерял голову… Да что там — даже сейчас тело и душа его ныли от неудовлетворенного желания.
Боже, а он-то считал себя разумным, рационально мыслящим человеком! Но, как видно, рано обрадовался победе над примитивными инстинктами.
Женщина на кушетке не шевелилась.
— Я сказал, прикройся! — рявкнул он. — Думаешь, мне приятно смотреть, как ты выставляешь себя напоказ?
На этот раз она его услышала. Села, спустив ноги с дивана, поспешно одернула платье. Удивительные фиалковые глаза ее вспыхнули гневом.
— Я выставляю себя напоказ?! Хочешь сделать вид, что ты ни при чем? Что я набросилась на бедного, невинного мальчика?
— Кой черт, невинного! — прорычал Шон, повернувшись к ней лицом… и тут же понял, что оборачиваться не стоило.
Темные волосы ее в беспорядке разметались по плечам, в огромных расширенных глазах злость смешалась с детской беззащитностью. Губная помада размазалась, и Шон слишком хорошо помнил, почему.
О, как он целовал ее! Как она открывала ему навстречу мягкие губы, как прижималась всем телом, как сплетались в жаркой схватке их языки… Шон едва не застонал вслух.
— Да, мы оба хотели друг друга. Но ты не сказала мне правды. Ты солгала…
— Нет! Я не сказала ни слова лжи!
— Но не сказала и всей правды! — отрезал Шон. — А это — та же ложь. Ты предпочла не вспоминать о женихе, пока не стало слишком поздно…
— Ты прав.
Девушка прикусила губу; предательская влага блеснула на ресницах. Шон почти пожалел о своей резкости. Чтобы вновь обрести присутствие духа, ему пришлось напомнить себе, что эта девица уже облапошила двоих простаков, а теперь пытается обвести вокруг пальца и третьего.
— Но, видишь ли, это не помолвка в точном смысле слова. Я хочу сказать…
— Плевать мне на то, что ты хочешь сказать! — взревел Шон и, сжав кулаки, засунул их в карманы джинсов — от греха подальше.
В глубине души его росло темное, первобытное желание — желание схватить ее за плечи и трясти, пока душу из нее не вытрясет. Шон не узнавал себя: никогда прежде он не думал, что способен на такое.
Она права, это не «помолвка в точном смысле слова». Эта бессердечная кокетка походя разбила Питу сердце, а Шону теперь предстоит возвращать беднягу к жизни.
— Я считаю, — отчеканил он, — что никакая помолвка не допускает приключений на стороне.
— Я не любительница подобных «приключений»! — с возмущением воскликнула она. — Просто… просто не знаю, что на меня нашло.
— Вот как? А я, кажется, догадываюсь. На этот раз в бархатном голосе его прозвучала злейшая ирония. Девушка растерянно моргнула и потупилась; Шон вновь подумал, не перегнул ли палку, но усилием воли подавил в себе неуместное сострадание.
— Я знаю, что на тебя нашло, дорогая. Есть такое слово из шести букв. Грубое — согласен, но верно отражает суть дела. Догадалась или мне произнести его вслух? Это — похоть, моя дорогая, похоть чистейшей воды!
— А тобой, видимо, двигала неземная любовь? — гордо вздернув подбородок и пронзая его сверкающим взглядом, парировала Лия.
— Любовь? Скажешь тоже! — зло усмехнулся Шон.
Теперь в лице девушки не осталось ни намека на слабость и уязвимость. Сильная, гордая, неукротимая в гневе… Видел ли ее такой Пит — или его невеста предпочитала прятать от незадачливого жениха эту сторону своей натуры? Нет, разумеется, перед дураком женишком она прикинулась этаким непорочным созданием и умело его одурачила…
Впрочем, как и самого Шона.
— Вот видишь! — едко ответила она. — Выходит, ты поддался тому же грубому и грязному чувству, в котором обвиняешь меня. Ну да, совсем забыла: ты же мужчина, тебе все позволено! А стоит женщине проявить страстное желание, как она превращается в — как ты сказал? — «ненасытную стерву»?
"Ага, значит, мое определение пришлось ей не по вкусу», — с мрачным удовлетворением подумал Шон.
— Я свободен, а ты — нет. Для меня любой человек — неважно, мужчина или женщина, — который поклялся в верности одному, а наедине с другим на него вдруг «что-то находит»… — Эти слова он произнес четко и раздельно, словно бросая ей в лицо ее же выражение. Перед глазами встало кукольное личико Марни. Шон стиснул кулаки, впившись ногтями в ладони. — Такой человек, я убежден не заслуживает ничего, кроме презрения.
В удивительных глазах ее вновь полыхнуло гневное золотое пламя, и Шон понял, что удар попал в цель.
