Я улыбнулся, кивнул, и мы поехали домой, чтобы всей нашей дружной семьей встречать Рождество.
Рождественским утром, едва маленькая стрелка часов поравнялась с семеркой, возле нашего дома послышался вой сирены. Мама с папой, еще в пижамах, готовили завтрак, а ни один из лежавших под елочкой подарков пока не был открыт.
Я выглянул в кухонное окно и увидел доктора Рингла. Он неистово махал рукой из кабины оранжево-белой «Скорой».
– Там доктор Рингл! – закричал я. – Быстрее, ему что-то нужно!
Мы выскочили на улицу. Доктор Рингл объяснил, что ночью состояние Катрины резко ухудшилось.
– Головные боли, она на них жаловалась в последние дни – это внутричерепное давление, – сказал он. – Опухоль быстро выросла за последнюю неделю и теперь выдавливается наружу. Мы знали, что это случится, – печально продолжал он, – только не знали когда. Она хочет повидаться с Мо, но я боюсь, у нас слишком мало времени.
Еще четыре недели назад я бы не сразу понял, что имел в виду доктор, говоря «слишком мало времени». Но за эти недели я сильно повзрослел и не нуждался в пояснениях.
Я понял: Катрина умирает.
Папа с мамой согласились отпустить меня с доктором Ринглом в больницу. На «Скорой». А они переоденутся и поедут следом в нашем универсале.
С воющими сиренами и мигалкой мы домчались до больницы в рекордное время. Нам помогло, что в это праздничное утро на улицах было мало автомобилей и пешеходов, и мы с легкостью проскакивали все перекрестки и светофоры.
Возле больницы водитель «Скорой» помог доктору Ринглу пересесть в инвалидное кресло, и мы через аварийный вход поспешили к лифту и поднялись на пятый этаж. Подбегая к палате Катрины, я замедлил шаг и взглянул на листок с надписью «О.Д.С. – 12/79», приколотый кнопкой под табличкой с ее именем. Не знаю, почему, но что-то заставило меня снять его – я вытащил державшую его кнопку и вошел следом за доктором Ринглом в палату.
Возле койки Катрины стоял монитор и размеренно мерцал при каждом ударе ее сердца. Большая игла, соединенная с капельницей, была вколота в ее руку. Я сразу понял, что Катрине очень больно, но в ее глазах засветилась радость, когда она увидела меня.
– Ты приехал, – еле слышно прошептала она; на ее губах появилась слабая улыбка.
– Конечно. Разве я мог быть где-то еще? С Рождеством. – Что сказать дальше, я не знал, но тут вспомнил про листок бумаги, который только что снял с двери, и показал ей. – Смотри. Ты обманула докторов на целый год!
Она хотела засмеяться, но только поморщилась от боли.
– Мо, мне хотелось, чтобы ты пришел, и я могла бы тебя поблагодарить.
– За вчерашний вечер? Ой, да ладно…
– Не только за него. За ВСЕ. За то, что помог Санте сделать мне на Рождество подарок. Это был лучший подарок в моей жизни.
Как обычно, я немного растерялся и опять мало что понимал. Ведь я вообще не помогал доктору Ринглу приготовить ей подарок. Даже не забрал тогда у нее красный листок, хотя доктор поручил мне это сделать.
– Но Кат, – честно признался я, – не помогал я ему. Он сам подарил тебе на Рождество то, что ты просила.
– Нет, ты помог, – прошептала она, и голос ее слабел с каждым словом. – А теперь я хочу подарить тебе что-то на Рождество. Я понимаю, это пустяк, но надеюсь, что он поможет тебе вспоминать меня.
Она пошарила где-то сбоку ладонью, стараясь не отрывать голову от подушки, и протянула мне деревянную шкатулку с бантом на крышке. Я сразу узнал ее – Мадху пришел с ней вчера на рождественское представление.
– Открой ее, – тихо сказала она.
Слезы катились у меня по щекам. Я взял шкатулку в руки. Дрожащими пальцами открыл крышку и увидел старый бумажный мешок, аккуратно сложенный вчетверо. Рядом лежал красный листок, смятый в комочек.
Я достал из шкатулки мешок и развернул его. Вот они, три знакомых отверстия – два для глаз и одно для рта.
А вот скомканный красный листок, тот самый, который она разрешила прочесть только Санте. Тогда она была уверена, что даже Санта, несмотря на всю его волшебную силу, не сможет подарить ей на Рождество то, о чем ей мечталось. Я старательно расправил бумажку и сначала увидел ее обратную сторону – знакомые мне линейки, которые я когда-то старался заполнить и написал все игрушки, какие только знал и мог вспомнить. Я перевернул листок. Знакомая надпись, напечатанная жирным шрифтом: «Я хочу получить на Рождество…» Слезы застилали мне глаза, мешали читать. Я вытер их рукавом и прочел то, что было написано рукой Катрины. Ей понадобилась всего одна строчка. И там было написано всего одно слово: «Друга».
