Фрэнк три года не был на Земле. Заработав круглую сумму денег ценой нестерпимого одиночества, он вернулся к людям, к родной планете, к любимой девушке по имени Джин.И вроде бы все должно быть хорошо, но почему у Фрэнка постепенно складывается ощущение, что мир сошел с ума?© Kalkin (FantLab)
Кабина опустилась, я ступил на поверхность Земли и (почувствовал только, что горячо. Боже мой, да ведь она горячая! Температура градусов девяносто и очень высокая влажность. После трех лет пребывания в искусственном климате навигационного маяка, двигавшегося в зоне астероидов, реакция была чисто физической.
Я не ожидал, что буду бурно восторгаться и ликовать, но должно же найти себе выход нараставшее во мне изо дня в день напряжение!
Я вглядывался в лица окружающих и не испытывал радости — они угнетали меня. А между тем ведь три года предвкушение этой минуты спасало меня от помешательства!
Только одно лицо мне хотелось увидеть. Где же Джин? Может быть, она не получила моей космограммы?
Я достал из кармана желтый конвертик и снова прочитал бумажку:
ЕСЛИ СОГЛАСНЫ ВОЗОБНОВИТЬ КОНТРАКТ, ЖАЛОВАНЬЕ УДВОИМ…
Взглянул на голубое небо, испещренное летними облачками, и ощутил силу тяжести своих ста семидесяти пяти фунтов. Но к Земле меня притягивало нечто большее, чем сила тяжести.
Сколько стоят три года жизни человека?
Они назначили цену: пятьдесят тысяч долларов за год. Цена нестерпимого одиночества. Теперь я знал, что нельзя измерять время годами; время измеряется тем, чем оно заполнено. Я провел там не три года; я провел целую жизнь. Они предложили увеличить цену, предложили сто тысяч долларов, но согласиться невозможно. Нельзя дважды израсходовать жизнь, как нельзя дважды издержать доллар.
У меня сто пятьдесят тысяч долларов. Пятьдесят тысяч за каждый бесконечный год. Вряд ли Джин много истратила — у нее есть служба. У меня свой дом и достаточно денег, чтобы десять лет прожить роскошно или двадцать с комфортом.
Джин! Я подумал о ее девичьем лице, золотых локонах, голубых глазах, нежно-округлом теле. Все это я помнил лучше, чем знал самого себя; в моем распоряжении было три года для заучивания. Джин!..
Такси или метро? Я могу позволить себе расточительство. Мне хотелось, чтобы первая возможность истратить деньги доставила мне удовольствие. Я не хотел вспоминать, как опускается 25-центовая монета в турникет. Но метро быстрее. Быстрее к Джин!
Я все еще был далек от жизни на Земле. Вместо бетона только под ногами я был окружен им со всех сторон. Не этого ли мне недоставало! Мне захотелось увидеть растущую траву, поднять ком чистой почвы, медленно разминать его пальцами, и пусть сыплется, чтобы снова смешаться с живыми творениями…
В метро было жарко и грязно. Бумажки, обрывки газет… На стене закоптелые объявления. Самое солидное гласило: «Проезд в метро — один доллар».
Я разглядывал его, хмурясь. Неужели за три года так подскочили цены?
Дорогу преграждал автомат с широкой горизонтальной щелью в турникете. Я сунул в нее деньги, механизм щелкнул, и я прошел.
На платформе я был один. Беспокойно прохаживаясь, я начал изучать рекламные щиты. Подобных им я прежде не видел.
На одном из них — вихрь красок, напоминающий отблески света на загаженной нефтью воде. Я смотрел, не понимая смысла, но где-то на грани осознания это щекотало нервы. А когда я уже отводил взгляд в сторону, реклама почти прояснилась: нечто округлое, туманное, чрезвычайно сексуальное. И слова: «БУДЬ НА ВЫСОТЕ! ПОКУПАЙ, КАК ВСЕ!»
На другой рекламе — беспорядочно разбросанные разноцветные крапинки. Поначалу она показалась мне столь же бессмысленной, как первая. Потом, словно вдруг рассеялся оптический обман, я увидел очертания знакомого предмета. Белый цилиндр, завихренная ниточка уносящегося ввысь дыма. Я чуть ли не ощутил расслабляющий напряжение аромат. Напряжение! Можно научиться какое-то время не замечать его, но в конце концов оно становится невыносимым…
Я бросил курить перед тем, как покинул Землю. Три года у меня не было ни малейшей охоты закурить даже самую дорогую сигарету, а теперь вдруг появилось неодолимое желание затянуться.
Но я твердо знал, чего хочу. Я хотел стакан холодного молока, луковицу, помидор — свежую пищу, не извлеченную из консервной банки или пакета. Я теперь долго не смогу есть ничего консервированного.
Туннель загудел. Гул сменился грохотом. Потом визгом металлических тормозов. Поезд подошел к платформе. Дверцы раздвинулись, но никто не вышел. Я проскользнул в вагон. За мной закрылась дверь, поезд тронулся, начал набирать скорость…
Я стоял и смотрел на пассажиров. В вагоне было человек десять; они сидели, безмолвно уставившись в пространство, словно к чему-то прислушиваясь. И мужчины и женщины в шортах кричащей расцветки, в полоску или же с какими-то закорючками. У женщин короткие бюстгальтеры с дырочкой на середине каждой груди, откуда виднелся выкрашенный сосок.
Мода меняется, подумал я. Но эта уродлива.
ВИНРР-РР! — завыла музыка. Я вздрогнул. Странная штука, с резкими диссонансами, почти без пауз. Я попытался определить, откуда исходят эти звуки, но безрезультатно. Казалось, отовсюду. Никого, кроме меня, они вроде бы не беспокоили. Люди сидели недвижно, слушая…
