Песня была старинной, о том, как заспорили две Музы, кому из них принадлежит огонь. Одна слышала в его треске музыкальный ритм и чёткость стиха, другая в изгибах его лепестков видела танец. А пока они спорили, люди догадались сначала начать подвешивать котелок с варевом над костром, а потом и вовсе запереть его в котлы железных машин. Она не была ни весёлой, ни грустной, скорее философски-повествовательной и лилась медленно и неспешно. И пусть слушатели не знали языка и не понимали слов, но красота и богатство оттенков этого негромкого голоса заставляли слушать, прислушиваться, а потом, после её окончания ещё и сидеть некоторое время молча, боясь спугнуть нечаянно мелькнувшее высокое и нездешнее. Пока кто-то самый наблюдательный не выкрикнул:
— Гляньте-ка, что с огнём!
А он, горящий в камине, разросся и словно бы завис над питающими его поленьями и шелестел, шуршал, потрескивал, переливался всеми оттенками красно-рыжего.
— Твоя работа? — наряжено спросил стоящий позади всех, за спинами рядовых Стражей, Мастер Азорра.
— Скорее всего, — Шерил продолжала тихонько пощипывать струны и с философским спокойствием рассматривать собственноручно сотворённое чудо.
— Это так и было запланировано? — в общем молчании голос его прозвучал ещё более напряжённо.
— Нет. Такой эффект абсолютно случаен, — а руки её всё так же плавно и нежно скользили по струнам.
— Так, что ж ты творишь! — взорвался присутствовавший тут же командир Елизор. — Рот заклеить и больше что б не смела!
Шерил так же медленно и лениво, как говорила до сох пор, перевела взгляд с огня на своего непосредственного начальника и снисходительно пояснила:
— Дар менестреля в чистом своём виде неопасен, это не орудие разрушение, а мой, к тому же, ещё и не слишком силён. Обычно при таких вот выступлениях ничего, кроме настроения, у меня не получается.
— А сейчас? — гораздо более спокойно продолжил расспрашивать Мастер Азорра.
— А сейчас здесь было слишком много тех, кто хотел, чтобы вечер не заканчивался, а огонь не гас. Вот оно и получилось.
— Так что, — спросил кто-то самый нетерпеливый, — ничего страшного не случилось? Можно продолжать?
— Можно, — разрешил Мастер Азорра и предупреждающе положил руку на плечо командиру Елизору, дёрнувшегося было запретить всякие опасные эксперименты сразу и насовсем. И уже позже, отойдя в сторону от развлекающейся молодёжи, командир тихо, чтобы не расслышали остальные, спросил:
— Это точно не опасно? Вы уверены? Я видел, как она стенки в мелкое крошево разносит. Это ж такая силища!
— Сама, — тёмные, насмешливые глаза Азорры чуть сощурились. — Или при помощи амулета?
— Амулетом, — признался Елизор.
— Вот и не дёргайся. Когда она жила в столице, она не раз демонстрировала способности менестрелея. К тому же, половину Ияннорира прошла, выступая по трактирам, и ни в одном даже случайного возгорания, не говоря уж о чём-нибудь более масштабном, не было.
Не убеждённый командир Елизор весь вечер продолжал издали наблюдать за поющим менестрелем, однако никаких чудес, кроме по-настоящему приятной и расслабляющей атмосферы, не случилось.
А вечер действительно был долгим. Гитара не раз переходила из рук в руки, но неизменно возвращалась к Шерил. И это был один из тех немногих вечеров, когда она не думала, насколько всё получилось бы лучше, будь здесь, рядом с нею, Алишер. Пела. Голосом, сердцем, душой. Раскрывая и выбрасывая в свет всё, что нашлось за душой, без остатка.
Поздним вечером, который правильнее было бы называть ночью, возвращалась к себе счастливая и чуть пьяная от выплеснутых эмоций.
Вот! Вот так и должен вести себя истинный менестрель. А не как она — постоянно что-то чирикать себе под нос в силу необходимости. Разве же это творчество? Да и измаялась она со своими пристяжными капризными крылышками, которые очень часто приходится поддерживать выбросами сырой, неоформленной магической силы. Так может быть?… Шерил даже остановилась, ухватившись за стену. Рискнуть, один раз перетерпеть боль, но потом уже никогда не знать проблем с полётом, а петь только по велению души и зову Муз. В конце концов, возможность вернуться домой, мягко говоря, призрачна, а пытаться выживать в одной из двух империй её не привлекает.
Решено. В первую же увольнительную.
До первой увольнительной Шерил десять раз успела усомниться в собственном решении, заново утвердиться в нём и опять передумать. А отпустили её легко, что было вполне ожидаемо. Ей уже несколько раз и разными способами намекали, чтобы она убралась из опасного места. И Шерил даже не обижалась. Почти совсем. Постепенно она пришла к выводу, что дело действительно в том, что за неё беспокоятся, а не не доверяют. Это было слегка обидно и заставляло чувствовать себя немного неполноценной (служат же рядом с ней и совсем сопляки и никто над ними не трясётся), потому как в собственную неимоверную ценность поверить не удавалось. Не в романтических же чувствах собственное начальство подозревать? Однако, все эти соображения не помешали Шерил воспользоваться создавшейся ситуацией в личных, можно даже сказать, шкурных интересах.
