Почему бы и нет? Ночное небо было усыпано звездами, как веснушками. Пока Патрик опускал крышу, Кейт сняла шляпу и перчатки. И быстренько провела расческой по волосам. Зубья расчески тут же оказались забиты розовым пухом, но она попыталась убедить себя, что из-за этого не стоит особенно волноваться. Она, Кейт, и так собирается опозорить свою семью, причем таким образом, что у Мэгги это вызовет очередной припадок ярости, но, если честно, в данный момент переживания Мэгги ей были безразличны. Мэгги, безусловно, права: на все существуют твердые правила. И одно из них – после Дня Труда[44] не полагается ездить в машине с опущенным верхом. Это считается столь же неприличным, как носить белое. Ну и пусть! Патрик такой милый, он так хорош собой и так рад, что она с ним рядом, хотя ее одежда, волосы и вообще все на ней покрыто дурацким розовым пухом.
– Люди, конечно, тут же начнут болтать, – усмехнулся Патрик.
– Уж это точно.
Кейт пожала плечами и дружески стиснула ему руку, желая его поддержать. Ее, правда, немного удивило, когда он, тоже ласково стиснув ее руку, так и продолжал сжимать ее все то время, пока они выруливали из гаража и со стоянки на Бродвей. На тротуарах было полно народу. Люди собирались ужинать или направлялись в кино, в боулинг или в паб. Многие оборачивались и смотрели, как мимо них проезжает великолепная «Роуз». А некоторые и вовсе застывали на месте с открытым ртом. Или даже показывали пальцем на Кейт и Патрика.
В небе ярко светила луна, словно сделанная из нержавеющей стали и оттого похожая на какой-то утилитарный предмет кухонного обихода. В воздухе еще чувствовался чуть ржавый запах бабьего лета. Патрик продолжал держать Кейт за руку все то время, пока они ехали по Бродвею. Волынки, Элвис, оперные арии – вся эта музыка улицы составляла как бы саундтрек спектакля, в котором они оба сейчас участвовали. Кейт нервничала, а потому болтала без умолку, продолжая упорно обирать розовые пушинки, прилипшие к чулкам и юбке.
– Букле – это настоящая поэзия овец. Вот что это такое…
– Поэзия? Ну, тогда Йитс. Он, по крайней мере, не так громко блеет.
Патрик тоже явно нервничал. Он не давал Кейт закончить ни одной фразы.
– Но эта шерсть…
– Шерсть – это просто волосы, не так ли? Волосы овцы. Странно, когда думаешь о шерсти именно так. Может, потому никто никогда шерсть волосами и не называет? «Какое на вас чудесное изделие из овечьего волоса, миссис Миллер!»
И оба рассмеялись, хотя Кейт смеялась скорее из вежливости. В конце концов это букле прислала сама Шанель! В нем была поэзия великой Шанель.
– Знаешь, она приглашает своих поставщиков твида на все показы и усаживает их во втором ряду. Рядом со звездами кино и теми бездельниками, которые только и делают, что перелетают с одного модного курорта на другой.
– Это тебе твои Хозяйки рассказывали?
– Ну да, они это наблюдают каждый сезон. А после показа Шанель устраивает специальный прием для своих «fournisseurs» – это ее поставщики тканей и фурнитуры; те, кто ткут для нее твид, изготовляют для нее галун, тесьму, пуговицы и тому подобное. Всех прочих она попросту игнорирует. А однажды она даже столкнула с лестницы какого-то особенно назойливого фотографа, и тот кубарем скатился на два пролета вниз. И все потому, что он мешал ей спокойно беседовать с «fournisseurs», которые дружно или по очереди рассказывали ей, какая она удивительная и замечательная. А она каждый раз в ответ рассказывает им одну и ту же историю о Черчилле – она его «Кёркелль» называет. Она ее рассказывает из года в год.
– «Кёркелль»?
– Да, именно так. И когда она говорит, то словно забывается, тонет в непрерывном и плавном потоке слов и воспоминаний, и единственное, по чему можно догадаться, что она больше к тебе не обращается, это когда она внезапно переводит взгляд на того, кто стоит у тебя за спиной, и ты понимаешь, что попросту перестал для нее существовать, взял да исчез. А она тем временем уже снова начинает пересказывать все ту же историю о
– Она что, никогда его не называет Черчиллем?
– Нет. Всегда только
Большую часть розового пуха Кейт все-таки удалось с себя снять. Осталось всего несколько пушинок на чулках.
– Какие они все-таки умные старые вороны, эти твои Хозяйки, – заметил Патрик, впрочем, без малейшей недоброжелательности. – Я полагаю, для тебя эта история впервые прозвучала, когда ты попросила прибавки к жалованью.
