– Кэти, разве мы были плохими родителями? Разве мы не делали для них, что могли? После того как они вместе с нами взрослели, умнели – разве они не смогут понять? Мы все им расскажем, откроем все факты… Они поймут и удивятся, – я и то иногда удивляюсь, – как вообще мы смогли выжить и не потерять рассудок в той жизни.
Джон Эймос прав. Они сильно грешили, иначе чего бы им так бояться, что мы не поймем их? А в чем же тайна? Что именно они скрывают?
Они ушли, а я еще долго оставался там в кустах. У меня были в саду любимые потайные местечки, и я чувствовал себя в них, как маленький лесной зверек, который боится человека. Потому что, если только человек увидит меня, он убьет.
Малькольм не выходил у меня из головы. Он, его хитрость и мудрость. Я думал о Джоне Эймосе, который учил меня словам Божьим, Библии и тому, как распознать грех. Но когда я начинал думать об Эппле и о бабушке, я чувствовал себя хорошим. Не совсем хорошим, но хотя бы немного.
Я встал на четвереньки и начал вынюхивать. Я вынюхивал то, что спрятал на прошлой неделе, а может быть, месяц назад. Я поискал даже в небольшом прудике, который придумал папа, чтобы мы видели, как рождаются мальки. Я видел, как они появляются из икринок и родители-рыбки снуют туда-сюда вокруг них, как сумасшедшие.
– Джори! Барт! – позвала мама из открытого окна кухни. – Обедать!
Я вгляделся в воду и увидел свое лицо в грязных разводах, со спутанными волосами, совсем не курчавыми и красивыми, как у Джори. В моем лице было что-то уродливое, темно-красное, будто не из этого прекрасного мира и сада. Я плакал кровавыми слезами. Я опустил руки в воду и вымыл лицо. Потом сел, мне надо было подумать. И только тогда я заметил на колене кровь – очень много крови, которая уже засохла лепешкой. Не важно, главное, что не болит сильно.
Интересно все-таки, откуда взялась кровь? Я вспомнил, как я полз. Или я ободрался о ту доску с ржавым гвоздем? Может быть, я всадил себе гвоздь? Папа говорил, что очень важно, чтобы кровь из раны вытекала свободно. Моя текла так свободно, что ноги и даже руки были в крови.
На всякий случай я расковырял рану пальцем, чтобы кровь текла еще свободнее. Люди со странностями, вроде меня, не находят ничего необычного в том, чтобы делать такое, а люди пугливые, вроде мамы, сразу от этого падают в обморок. Кровь была густая и горячая, похожая на то вещество, что наложил кучкой Эппл.
А может быть, я вовсе и не со странностями, потому что внезапно я почувствовал боль. Настоящую боль, и очень сильную.
– Барт! – свирепо заорал папа с задней веранды. – Немедленно иди есть, или я тебя выдеру!
Когда они все сидели в столовой, они не могли видеть, как я проскальзываю в другую дверь, а именно это я и сделал. В ванной я вымыл руки, надел пижамные штаны, чтобы скрыть мою кровавую коленку, и, тихий и покорный, сел за стол.
– Самое время, – проговорила мама.
– Барт, почему каждый раз, как мы садимся за стол, ты заставляешь себя ждать? – спросил папа.
Я опустил голову. Не то чтобы мне было стыдно, я просто неважно себя чувствовал. Колено дергало от боли, наверное, это наказание Божие и Джон Эймос прав. Эта рана – мой собственный адский огонь.
На другой день я прятался в саду в одном из своих потайных местечек. Весь день я провел там, наслаждаясь болью, потому что она означала, что я нормальный человек, как все. Я был наказан Богом, как и все остальные грешники. Я хотел пропустить обед и пойти проведать Эппла. Я уже не помнил, был я у него сегодня или нет. Я попил воды из рыбного пруда – лак-лак, как кошка.
Мама с утра улыбалась и складывала вещи. Первыми она уложила мои.
– Барт, постарайся сегодня никуда не лазить и вести себя хорошо. Явись к обеду вовремя, и тогда папе не придется наказывать тебя перед сном. Он ведь не любит наказания, но надо тебя как-то дисциплинировать. Постарайся есть побольше. Тебе будет не до удовольствий в Диснейленде, если ты заболеешь в пути.
Солнце собиралось закатиться. Джори побежал на улицу, чтобы поглядеть на цвета заката, которые, он говорил, были «как музыка». Джори умел «ощущать» цвета; они делали его грустным, радостным, одиноким или «мистическим». Мама тоже. Теперь, когда я могу ощущать боль, может быть, я научусь «ощущать» и цвета.
Наступила ночь. Темнота приводит с собой привидения. Эмма позвонила в свой хрустальный колокольчик, приглашая меня к обеду. Я хотел есть, но не мог пойти.
Позади меня что-то отвратительно пахло. Я заглянул в дупло дерева. Фу! Там, наверное, птичьи яйца. Я осторожно засунул туда руку. Нащупал что-то твердое, холодное и покрытое шерстью. На этом «чем-то» был ошейник с такими колючими шипами, что я укололся. Что это – колючая проволока? Или этот сдохший зверь – Клевер?
Я разрыдался, охваченный диким страхом.
Они подумают, что это сделал я.
Потому что, что бы ни случилось плохого, всегда думают на меня. А я любил Клевера. И всегда хотел, чтобы он любил меня больше, чем Джори. А теперь Клеверу уже не жить в этом чудесном домике, который я когда-нибудь дострою.
Джори бежал навстречу мне по дорожке. Он искал меня.
