Розы от Сталина полностью

Она спустилась вниз, в гостиную, подошла к окну и устремила взгляд на цветущую магнолию. Впрочем, ее красоты она не замечала, полностью погрузившись в свой мысли. Светлана бранила себя за то, что взвалила на плечи слишком тяжкую ношу. У нее внезапно закружилась голова, казалось, она вот-вот упадет. Она села было в кресло, но ей тут же почудилось, что потолок готов раздавить ее. Вон отсюда, скорее на воздух! — сказала она себе и поспешила к двери. Но вовремя вспомнила про фотографа, атаковавшего ее утром, и осталась в доме. За ужином Светлана попыталась есть, но не смогла проглотить ни кусочка. Мистер Джонсон смотрел на нее с состраданием, Присцилла то и дело спрашивала, все ли с ней в порядке, однако держалась холодно. Когда Светлана, извинившись и сославшись на нервозность, вышла из-за стола, девушка сочла это невоспитанностью. Если мистер Джонсон всячески выражал свое сочувствие, то Присцилла лишь произнесла равнодушно: «Спокойной вам ночи, дорогая» — и даже не удостоила гостью взглядом.

Потом Светлана еще долго беспокойно ходила по своей комнате…

Через несколько дней Присцилла договорилась о встрече в издательстве на Манхэттене, чтобы обсудить перевод Светланиной книги, над которым она ежедневно работала, как средневековый монах в своей келье. Ехала она туда на машине, и Светлана с радостью к ней присоединилась. Заметив магазин с итальянской обувью, она попросила Присциллу остановиться и вышла, как вскоре выяснилось, на Мэдисон-авеню. С Присциллой они условились встретиться перед Метрополитен-музеем, чтобы Светлане не пришлось идти до следующего квартала. «В четыре!» — бросила Присцилла, подняла окно и уехала.

Перемерив множество пар, Светлана остановила, наконец, свой выбор на черных туфельках-балетках: они не промокали, а нога в них выглядела узкой и изящной. Потом она принялась бродить в них по близлежащим кварталам и любоваться тюльпанами всех цветов радуги в огромных квадратных вазонах.

В своих новых туфельках Светлана шагала по улицам и думала, что эмиграция подарила ей легкость, ведь тут она могла делать, что хотела, ехать, куда хотела, жить, где хотела, в то время как в России она казалась себе тяжелой, потому что абсолютно все — от официальной печати на документе до модной одежды — доставалось с огромным трудом и почти никто не мог изменить жизнь, которую однажды начал вести или которую ему навязали. Кроме детей, у Светланы в России, по сути, никого и ничего не осталось. Она остановилась возле уличного флейтиста и какое-то время слушала протяжную чарующую мелодию. Потом ей захотелось зайти в маленькое кафе на Восточной 66-й улице: оттуда был хорошо виден мост Куинсборо, переброшенный через Ист-Ривер. У деревянной стойки она заказала капучино с шоколадной стружкой, к которому пристрастилась в Риме и в Швейцарии. Она села в углу за круглый деревянный столик возле окна: с этого места было видно все кафе и кусочек улицы с деревом, покрытым белыми цветами…

<…>

Ровно в четыре часа Светлана быстро сбежала по лестнице, ведущей от главного входа в Метрополитен-музей, и села в автомобиль Присциллы. Переводчица была взвинчена: издатель требовал от нее готовую работу в рекордно короткие сроки. Светлана слушала свою новую приятельницу и очень ей сочувствовала. Чтобы сменить тему, она похвасталась новыми туфельками.

— Хорошенькие, словно кукольные или детские, верно? — сладко пропела Присцилла, но Светлана заметила в ее глазах злобный огонек.

Она была уверена, что вовсе не выглядит эксцентрично, и потому растерялась. Ей вдруг показалось, будто она стоит перед отцом, бранящим ее за слишком модную одежду. У Светланы заныло в желудке, и она перестала вслушиваться в слова Присциллы.

Они добрались до дома, и Присцилла сразу же заперлась у себя в кабинете. А Светлана мечтала увидеть перевод первых глав, хотела, чтобы переводчица с ней советовалась, обсуждала сложные места.

На обеденном столе Светлану ждало письмо от сына.