я сижу в самолете, который летит в Цюрих, и, хотя собака беспокоится и лает на стюардесс, нет на свете никого счастливее меня. Во всех газетах напечатаны интервью с Ольгой: когда она вчера прилетела в Лондон, ее атаковали сотни журналистов. «Я не сожалею ни об одной минуте пребывания в Москве и в Грузии, я познакомилась с богатой культурой страны и много узнала о своих корнях…» — вот что прочитала я в «Нью-Йорк таймс». Оля меня порадовала.
Я хочу поделиться с тобой некоторыми своими мыслями. Я много думала о том, зачем я вообще поехала в эту окаянную Россию. Кажется, теперь я поняла. Я поехала туда, потому что поступила как свободный человек: села в самолет в Лондоне и отправилась в Москву, чтобы повидаться с детьми. А вот если бы я туда не поехала, то повела бы себя как трусиха, как человек, лишенный внутренней свободы, и потом очень упрекала бы себя за это. Марина, с тех пор как восемнадцать лет тому назад я, оставив детей в Москве, улетела через Индию в США, меня мучили угрызения совести: в глубине души я чувствовала вину по отношению к своим детям. И не только к ним, но и к своей стране, к своему отцу, о котором мне столько раз пришлось говорить в интервью — меня вынуждали к этому, и я пыталась быть непредвзятой, отстраненной, не проявлять эмоций. Однако я не кривила душой: да, Сталин — кровожадный диктатор, но для меня он был отцом, папочкой, называвшим меня в детстве воробушком. И это противоречие мучило меня все эти годы. А теперь я поняла, что не могу и не хочу жить в России. Путешествие в Москву стало для меня очищением. Я избавилась от чувства вины по отношению к детям и заплатила долг Осе и Кате. Если бы ты знала, как мне сейчас легко!..
Мы уже вот-вот сядем в Цюрихе. Закончу письмо позже.
Ну вот, Марина, я опять с тобой, теперь мы летим из Цюриха в Чикаго. Даже Мака уже успокоилась и заснула.
Я хочу поселиться в Висконсине. Мой знакомый ландшафтный архитектор Роберт Грейвс подыскал для меня маленький фермерский домик неподалеку от Спринг-Грин. Мне нужна целебная сила природы, я хочу смотреть на фиалки в траве, на деревья, одевающиеся цветами, на почки и листья. Я не в состоянии сейчас жить в городе, где меня преследовали бы журналисты. Я не хочу больше говорить об отце и о коммунизме. Мечтаю о покое посреди леса. Проснуться рано утром, сделать зарядку перед домом, позавтракать, любуясь деревьями. Потом до полудня писать, а после обеда долго гулять. Вечерами же — читать, причем читать столько, сколько захочется. Я намерена погрузиться в Библию; некий отец Джованни Гарболино шлет мне из Рима очень убедительные письма о католической церкви. Ну а после — сладкий сон. Пойми меня правильно, Мариночка, я совсем не намерена отказываться от друзей, конечно же, нет! Я хочу встречаться с ними, вместе ужинать, ездить на пикники, ходить на концерты и в театры… но только тогда, когда сама этого захочу. Я планирую ездить в Нью-Йорк и в Принстон, и еще в Калифорнию, но изредка, чтобы общество друзей не стало для меня обыденностью. Ты навестишь меня в моем домике, Марина? Я никого туда не пущу, только тебя и, конечно, мою Олю.
Мы уже над Америкой, скоро сядем в Чикаго.
Светлана ведет машину. Какое-то время она блуждает по городским улочкам — такое в Америке случается нередко. Все улицы кажутся одинаковыми. Наконец, миновав несколько перекрестков и светофоров, она покидает город. И с облегчением вздыхает. Она одна, и она в движении. Автомобиль везет ее вперед и доставит туда, куда она захочет.
Она оставляет за спиной город Урбану, окраины которого застроены деревянными домами с верандами в окружении садиков без заборов; кроны деревьев уже окрашены желтым.
Светлана приняла приглашение приехать на семинар о России в Иллинойсском университете в Урбане-Шампейне. Участники семинара опять спрашивали ее об отце, но не были слишком настойчивы. Его время прошло. Приехала же она сюда, в основном, потому, что захотела спустя много лет повидать своих добрых друзей — русских, поляков, американцев. А еще — чтобы оглядеться вокруг и решить, как жить дальше. Домик в висконсинских лесах она продала, хотя там ее окружал покой. Покой — одна из разновидностей счастья, повторяла она про себя. В один чемодан Светлана уложила самые любимые книги, во второй — немного вещей; продала дом, отдала ключи новым владельцам и уехала из висконсинских лесов искать счастья в других местах. Она колесила по стране, с которой давно уже примирилась и которая стала для нее второй родиной. В Европу она больше не хотела, эта глава закончена. В Портленд, штат Орегон, где живет ее Оля (теперь Крис), ей нельзя: дочь навещает ее, но жить предпочитает одна, чтобы ни от кого не зависеть. И Светлана отлично ее понимает, допуская, впрочем, что дочь уехала так далеко как раз из-за навязчивой материнской опеки: ведь прежде Светлана не соглашалась отпускать ее от себя ни на шаг.
