— Откуда ты знаешь?
— Работайте молча! — прикрикнула на девочек наставница.
Подружки склонили головы над вышивкой. Однако новые стежки Катарине не давались. Она с завистью смотрела на ловкие руки Авэ, которые двигались быстро и точно. Собственные пальцы казались ей неуклюжими, слишком толстыми для такой тонкой нити. Катарина уронила иглу на колени и посмотрела в окно. Ах, если бы можно было пойти в сад! Но за окном нудно моросил дождь. Капли ударялись о камень подоконника и со звоном разбивались, падая вовнутрь. Промозглый воздух заставлял Катарину зябко ежиться, а ведь на дворе стояло лето — приближалась жатва.
Сестра Аделаида подошла взглянуть на работу старших девочек. Катарина поспешно схватила иголку, сжала губы и взялась за вышивку.
— Слишком длинные стежки, да и промежутки между ними великоваты! Делай стежки поменьше! Конечно, на это тратишь больше времени. У тебя нет терпения, Катарина.
«Если бы светило солнышко, — думала меж тем девочка, — я могла бы пропалывать грядки».
— Это святая работа, — объяснила сестра Аделаида трем старшим воспитанницам. — За нее надо браться с молитвой и псалмами.
«Psalite domino — qui ascendit super caelos caelorum…»
«Пойте псалмы Господу,
К небесам небес восходящему…»
И Анна послушно продолжила:
— …Ad orientem, alleluja….От Него же начало быть. Аллилуйя.
Когда сестра Аделаида вернулась на свое место, Анна спросила:
— Быть может, сестра Гертруда проявила непослушание?..
— Я такого и представить не могу, — прошептала Авэ.
— Псалмы можно петь и громче! — крикнула им сестра Аделаида.
«Ascendit deus in jubilatione…»
«Вознесся Он в славе Своей, при звуке труб и орудий музыкальных…»
— Ей запрещено покидать монастырь и приказано выполнять самую грязную работу.
— Откуда ты все знаешь? — горячо зашептала Катарина.
Анна лишь многозначительно покачала головой.
— Да всякое говорят, — она сжала тонкие губы и добавила с таинственным видом: — В конце концов, это очень строгий орден. Это монастырь сестер-цистерцианок![7]
Девочки опять тихонько затянули псалом; Катарина молчала. Она вслушивалась в шум дождя за стеной и с жалостью в сердце думала о сестре Гертруде. Да, те черные монахини из Брены не были такими строгими. Они частенько смеялись, порой даже очень громко. Монастырь их располагался в центре города — не так, как затерявшийся среди полей Мариентрон[8].
По утрам монахини открывали ворота монастырской школы, и шумные ватаги детей с близлежащих патрицианских улиц спешили на занятия. Стены школы были забраны деревянными панелями, а на сиденьях лежали подушки. Здесь же… здесь все из камня. Из холодного камня. Рука девочки скользнула по колонне, возле которой она сидела. Над головой — стрельчатый свод, без лепнины и украшений.
— Не это наша родина, — сказала однажды сестра Гертруда, — потому-то отец Бернар[9] и приказал возводить здания из холодного серого камня. — Но на небе вас ждет многоцветие красок… — И лицо монахини озарилось радостью.
Катарина убрала руку с колонны и подняла вышивку с колен.
Сестра Гертруда права. Родина не здесь. Не было родины и у Катарины фон Бора. Катарине назначено ждать, пока Господь откроет ей небеса. А там, там встретит ее мать, с радостью протянет она к дочери руки: «Иди, иди, моя маленькая Катарина, иди ко мне!» Мама, само собой, очень похожа на Деву Марию: у нее такие же густые, свободно падающие на плечи волосы и широкая накидка…
Услышав протяжный вздох Катарины, Авэ тихонько прыснула:
— Недалеко же ты ушла в своей работе, фрейлейн фон Бора!
— Ах, это не для меня. — Катарина дернула за тугую золотую нить, и та перекрутилась. Колокола уже звали к полуденной службе, а девочка все еще сидела над этим узлом, тщетно пытаясь его распутать.
— Завтра утром можешь помочь в прачечной, — сказала уходя сестра Аделаида. Катарина с облегчением выдохнула.
Наконец-то наступили солнечные дни! Работники повезли с полей сено; каменные стены монастыря плавились от жары.
В один из этих знойных дней перед зданием монастырской школы Катарину поджидала сестра Аделаида.
— Благочестивая мать-настоятельница хочет с тобой поговорить, — сказала она и испытующе оглядела девочку. Катарина только что вернулась с огорода — подол платья подоткнут, рукава высоко закатаны. Загорелые до черноты руки, чумазое лицо. После вечерней молитвы Катарина опять пошла на огород — надо было закончить прополку бобов. К тому же в такой теплый день не хотелось возвращаться в помещение слишком рано. Вишневые деревья были усыпаны красными ягодами, воздух благоухал цветами.
