Лишь узел твой, о Смерть, мной не распутан, нет.
Ученью не один мы посвятили год,
Потом других учить пришел и нам черед.
Какие ж выводы из этой всей науки?
Из праха мы пришли, нас ветер унесет.
Умом ощупал я все мирозданья звенья,
Постиг высокие людской души паренья,
И, несмотря на то, уверенно скажу:
Нет состояния блаженней опьяненья.
То не моя вина, что наложить печать
Я должен на свою заветную тетрадь:
Мне чернь ученая достаточно знакома,
Чтоб тайн своей души пред ней не разглашать.
Сказал мне розан: «Я — Юсуф[28], пришедший в сад,
Рубином, золотом уста мои горят». —
«Где доказательства, что ты Юсуф?» — спросил я.
«Мой окровавленный, — ответил он, — наряд».
Джамшида чашу я искал, не зная сна,
Когда же мной земля была обойдена,
От мужа мудрого узнал я, что напрасно
Так далеко ходил — в моей душе она.
Я — словно старый дуб, что бурею разбит;
Увял и пожелтел гранат моих ланит,
Все естество мое — колонны, стены, кровля, —
Развалиною став, о смерти говорит.
Пришел он, моего жизнекрушенья час;
Из темных волн, увы, я ничего не спас!
Джамшида кубок я, но миг — и он разбился;
Я факел радости, но миг — и он погас.
Палаток мудрости нашивший без числа,
В горнило мук упав, сгорел Хайям дотла.
Пресеклась жизни нить, и пепел за бесценок
Надежда, старая торговка, продала.
Когда вы за столом, как тесная семья,
Опять усядетесь — прошу вас, о друзья,
О друге вспомянуть и опрокинуть чашу
На месте, где сидел средь вас, бывало, я.
Когда вселенную настигнет день конечный,
И рухнут небеса, и Путь померкнет Млечный, —
Я, за полу схватив создателя, спрошу:
«За что же ты меня убил, владыка вечный?»
Пришла весна! Гляди, леса — всё зеленее,
Сверкают на ветвях ладони Моисея,
Пестрят в лугах цветы, светясь, как Иисус,
И облака плывут, на землю слезы сея.
Аллахом нам в раю обещано вино,
А стало быть, и здесь дозволено оно:
Тому арабу лишь, который изувечил
Верблюда у Хамзы[29], оно запрещено.
Сядь, отрок! Не дразни меня красой своей!
Мне пожирать тебя огнем своих очей
Ты запрещаешь… Ах, я словно тот, кто слышит:
«Ты кубок опрокинь, но капли не пролей!»
Закон незыблемый внушен сердцам людей,
Но сказано: «Ему покорствовать не смей!»
Увы! Что делать мне с приказом и запретом:
«Ты чашу наклони, но капли не пролей!»
Неправда, будто пост нарушил я затем,
Что Рамазан презрел, забыл о нем совсем;
О нет, от мук поста я света дня не взвидел,
Подумал: ночь еще, я ранний завтрак ем.
Хайяму я прошу мой передать привет
И на вопрос его такой снести ответ:
«Неправда, что вино я запретил; лишь глупым
Оно запрещено, а умным — вовсе нет».
Прошу вас Мустафе[30] мой передать привет
И так его спросить: «Зачем лежит запрет,
О мудрый хашимит[31], на чистом соке гроздий,
Тогда как кислый дуг[32] нам пить запрета нет?»
Когда б я властен был над этим небом злым,
Я б сокрушил его и заменил другим,
Чтоб не было преград стремленьям благородным
И человек мог жить, тоскою не томим.
Кирпич на кувшине короны Джама краше,
И яства Мариам[33] — ничто пред винной чашей;
Мне вздох из пьяных уст милей стократ, чем все,
Адхам и Бу-Саид[34], святые стоны ваши.
На стенах Туса[35] я увидел утром рано
Над мертвым черепом царя Кавуса — врана.
Он каркал: «Где они теперь, — увы, увы! —
Напевы бубенцов и крики барабана?»
Во мне вы видите чудовище разврата?
Пустое! Вы ль, ханжи, живете так уж свято?
Я, правда, пьяница, блудник и мужелюб,
Но в остальном — слуга послушный шариата.
Как много было зорь и сумерек до нас!
Недаром небесам кружиться дан приказ.
Будь осторожнее, ступню на землю ставя:
Повсюду чей-нибудь прекрасный тлеет глаз.
Как надоели мне несносные ханжи!
Вина подай, саки, и вот что: заложи
Тюрбан мой в кабаке и мой молельный коврик;
Не только на словах я — враг всей этой лжи.
Когда пустился в бег златой небесный свод?
Когда поглотит смерть все, что под ним живет?
На это дать ответ людской не в силах разум:
Бесчисленным векам он потеряет счет.
Нам говорят муллы, что существует ад, —
Поверьте мне: они неправду говорят.
Будь предназначен он для пьяных и влюбленных,
Давно бы опустел цветущий райский сад.
Ты сотню западней расставил тут и там,
Но, словно за мятеж, грозишь ты смертью нам,
Коль мы отступимся и попадем в любую.
Да не забыл ли ты, что их расставил сам?
На пиру рассудка разум мне всегда гласит одно,
Хоть в Аравии и Руме разнотолк идет давно:
«Пить вино грешно, но имя благодати — Майсара[36].
Майсара, — сказал создатель, — это значит: пей вино».
Чье сердце не горит любовью страстной к милой, —
Безутешения влачит свой век унылый.
Дни, проведенные без радостей любви,
Считаю тяготой ненужной и постылой.
День завтрашний от нас густою мглой закрыт,
Одна лишь мысль о нем пугает и томит.
Летучий этот миг не упускай! Кто знает,
Не слезы ли тебе грядущее сулит?
Ты обойден наградой? Позабудь.
Дни вереницей мчатся? Позабудь.
Небрежен Ветер: в вечной Книге Жизни
Мог и не той страницей шевельнуть…
«Не станет нас». А миру — хоть бы что!
«Исчезнет след». А миру — хоть бы что!
