- Ты, сотник, про обещание-то помни, - все тот же тонкий старушечий голосок. - Ежели жида выпустишь…
- Не выпущу. Своей рукой порешу! - истово пообещал сотник.
И размашисто перекрестился.
Верно ли, что я сижу сейчас в темноте, вдыхая запах гниющих овощей? Или мое тело давно уже корчится на колу, а все, что я вижу - видения угасающего сознания?
Темнота способствует яркому воображению. Прикрыв глаза, я в который раз видел, как рвутся постромки, как неповоротливые животные, призванные быть палачами на отвратительнейшей из казней, врезаются в толпу…
Быки ни в чем не виноваты. Их впрягли - они и тянут. И мы с Юдкой, строго говоря, не виноваты. Заклятые мы - какой с нас спрос?
Я пошевелил плечами. Рук по-прежнему нет как нет - отнялись намертво.
Итак, последние минуты своей жизни я уже пережил. И какая бы смерть ни ждала меня в будущем - в последние минуты, я уверен, снова вернусь на площадь, где пахнет морозом и волами, где молчит толпа, где мы с Юдкой тянем жребий… Где сквозь толпу пробирается в сотнику румяный старичок-колдун.
Только теперь, переживая заново свои последние минуты, я вспоминаю еще кое-что. И чем подробнее вспоминаю, тем холоднее кажется стена, тем жестче - соломенная подстилка.
- Пан Юдка…
До сих пор мы не перекинулись и словом. И теперь бывший надворный сотник не отозвался, а окликать его снова - пересохло во рту.
Не только толпа. Не только быки и не только колья, не только невесть откуда взявшийся старикашка - был еще кто-то, ощущение чужого присутствия, взгляд невидимых глаз. И не зловещий, как можно было предположить, и не сочувственный, и не злорадный. Так смотрит, наверное, садовник, подставляя сетку под огромный румяный плод, вызревший на почти бесплодном дереве.
…Два плода! Тяжелых, полнокровных, готовых свалиться одновременно.
Интересно, Юдка - почувствовал?
- Пан Юдка!
Голоса. Топот сапог, опять валится мусор на головы, опять, как в дурном сне, открывается люк:
- Живые, панове?
Что, опять?!
…Был вечер. Или ночь. Точнее время определить не удавалось; где-то заливались собаки, их тут специально держат для звука, для лая, и стоит одной подать голос - все селение взрывается гавом, выдавая чужака, отпугивая злоумышленника.
Ноги слушались плохо. Освобожденные руки оставались парализованными. Один из конвоиров в темноте напомнил мне к'Рамоля - заныло еще и в груди.
В двери пришлось сильно пригнуться. Низкие тут делают проемы, с непривычки можно голову снести. И потолки низкие - тепло, что ли, хранят? Неудивительно, при такой-то погоде!…
- Здоровеньки булы, панове, плакала за вами паля, да видно, подождать ей придется!
В темном углу на цепях висел тусклый зеленоватый светильник. В нашу с надворным сотником сторону обратились три лица: одно маленькое, темное, со всех сторон обернутое золотом - с картины; другое - тяжелое и постаревшее, знакомое лицо бравого сотника Логина. Третье - румяное, простоватое, в улыбчивых морщинках - пасичник Рудый Панько. Больше в комнате никого не было.
- То садитесь, панове, беседа долгая будет, непростая беседа…
Пока я тупо соображал, чего старикашка хочет, пан Юдка ногой отодвинул от стола чурбачок - и неуклюже, боком, уселся.
Похоже, он знал, чего от нас хотят.
И намерен был всерьез торговаться.
Руки мои постепенно возвращались к жизни - и так болезненно, что временами я пропускал мимо ушей целые фразы такой важной, такой судьбоносной беседы. Впрочем, странный разговор моего присутствия как бы и не требовал, более того - чем дальше, тем настойчивее мне казалось, что разговора на самом деле два. Первый - явственный, неторопливый, слышимый для всех четверых. Второй - потайной, невидимая струнка, натянувшаяся между улыбчивым дедом и хищным, подобравшимся Юдкой. А мы с Логином сидим, как два болвана - и сотник, кажется, тоже учуял неладное, нахмурился, казалось, еще секунда - и велит тащить нас на площадь, чтобы среди глухой ночи довершить начатое дело.
Но хитрый Панько прекрасно, по-видимому, чувствовал пределы допустимого; Логин готов был взорваться, когда второй разговор, тайный, смолк, и я с удивлением спросил себя: а не померещилось ли?
- То, панове, договориться-то мы договоримся… - Юдка аккуратно расправил грязную, поистрепавшуюся в переделках бороду. - Будет виза, пане сотнику; а уж панночка Яринка и на той стороне не пропала - верьте, не пропала, такая панночка, даром что молоденька, ни в пекле не пропадет, ни в раю с пистолей не расстанется. Будет виза; только, прошу пана, сотню с собой брать - не пропустят… э-э-э… те хлопцы не пропустят, которые Рубеж стерегут.
- Много их? - сквозь зубы поинтересовался сотник.
- Прошу пана?
- Много тех хлопцев? А може, и не надо твоей жидовской визы, а просто наших хлопцев взять да и…
Юдка замахал руками - вернее, попытался замахать, но руки у него, как и у меня, слушались неважно.
