Яринины глаза горели так, будто битва уже выиграна. Будто Мацапурин труп лежит перед ней среди волглых листьев, черная ведьма на коленях просит пощады, а чортов младенец гукает у братца на руках. Даже тяжелая палка, выломанная для сотниковой Гринем, даже этот уродливый костыль не угнетал теперь охромевшую девку.
- Догоним, чумак! Вот-вот догоним!
Гринь снова промолчал. Ну не диковина ли - зайцы за волком погоню снарядили, лапы потирают, достанем, мол, зубастого!
Смеркалось. Костерок развели маленький, сжевали по куску хлеба и запили кислым молоком. Брюхо требовало еще; Гринь скорчился, обняв руками колени, глядя в огонь.
Огонь над материной хатой… огонь над Оксаниным двором. Огонь над богатым домом в Миткином селе. Пекельный огонь, черти с вилами ждут, ухмыляются…
- Ты чего, чумак?!
Гринь мотнул головой:
- Ничего.
Сотникова нахмурилась:
- Ты вот что, чумак. Как домой вернемся, сходил бы в Киев, поклонился святым мощам…
Гринь усмехнулся. Надо же, "как домой вернемся"…
- Нет мне прощения, сотникова. Хоть на карачках в Киев поползу, хоть сам мощами лягу! Ты со мной, иудой, один хлеб жуешь - и на том спасибо.
Помолчали. Над самой землей прошелся ветер, Гринь потянул носом, надеясь услышать знакомый запах колыбели - но пахло травой, водой и древесной гнилью, а больше ничем.
- Чем же тебе заплатили, чумак? - жестко спросила сотникова.
Гринь отвернулся.
Брови, как две угольные ленты. Яблоко в платочке. И щеки, как яблоки… Оксана.
- Ведь зрадник, он что? - раздумчиво спросила сотникова. - Он себя сам выгораживает, чорт, мол, попутал! И у Дикого Пана, не к ночи будь помянут, таких зрадников целый мешок, среди сердюков-то. Разве нет?
Над костром кружились, остывая, белесые хлопья пепла, а Гриню казалось, что идет снег, снег, снег.
Он разлепил губы и стал рассказывать. И чем дальше говорил, тем глуше болела затянувшаяся рана в боку, тем внимательнее глядела сотникова.
Говорил про Оксану. И не про ту, со смородиновыми щеками, красавицу, которой поднес шкатулку с жар-птицами. А про ту, с которой вместе свиней пасли и за бодливыми козами гоняли. Которая яблоками пахла, и умела, как взрослая, повязать тряпицей ранку или вытереть подолом горькие Гриневы слезы. Это когда поймают на баштане и вожжами отдерут, или когда с рыжей кобылы свалишься и бежишь за ней, проклятой, без всякой надежды догнать.
- Невеста твоя? - шепотом спросила сотникова.
Гринь покачивался - взад-вперед. Попробовал замереть - нет, будто не хватает чего-то. Дал себе волю, качнулся снова, взад-вперед.
…И как решил свататься. И как пошел чумаковать, хоть и страшно было - из родного-то села первый раз в жизни. И как степь сперва подернулась маковым алым ковром, потом выгорела под солнцем, ощетинилась колючками, а по ночам над головой лежал все тот же бесконечный шлях - его и кличут Чумацким. И как спасались однажды от пожара - черный дым в полнеба. И как цедили воду из бурдюка; и как разъедает ладони эта самая соль… Только про то, как казнят в степи разбойников, рассказывать не стал.
И как вернулся домой. Принес денег на свадьбу и невесте подарок.
- Так это Оксану тебе Дикий Пан посулил? - медленно спросила сотникова.
- Н-не… Юдка.
- А родители что же, отдавать не хотели?
- Н-не… Родители… к тому времени уже в своей хате сгорели.
- Гонтов Яр?!
- Д-да… Пан… Юдка.
- Убью, - сказала сотникова и блеснула глазами так, что и глухой догадался бы: убьет Юдку… коли поймает.
Помолчали.
- Чумак, слышь…
Яринин голос зазвучал странно. Будто грудь сотниковой сдавили обручем и не дают вздохнуть.
- Чумак… Твоя Оксана красивая?
- Да, - сказал он, не раздумывая.
- Чумак… Ты за это ее полюбил? Так, что даже на зраду решился?
Гринь молчал.
- Чумак… Если девка… некрасивая… то лучше бы ей парнем родиться, верно?
- Кто же выбирает? - сказал Гринь шепотом.
Теперь смолчала сотникова. Гринь искал слова утешения и не находил - кто ж мог подумать, что гордая Ярина Логиновна так заговорит с ним. Хотя с кем ей, бедняге, еще говорить?
- Чумак… мы никогда не вернемся домой.
- Вернемся, сотникова.
- Нет, не вернемся! Мы в пекле. Все потеряли… дура! Надо было… Хведир, дурак… я его под ребра… а надо было…
- Писарчук? - спросил Гринь бездумно.
Сотникова разрыдалась.
Он сел рядом и стал утешать. Не впервой. К завтрему, небось, снова гонору наберется, станет очами блестеть и хвататься за несуществующие пистоли.
Сотникова была совсем худая. Кожа да кости. Нет в ней ничего от Оксаны - ни щек румяных, ни глаз, как вишни. Гонор один, да и тот подломленный.
- Чумак… Слышь…
- Да, Ярина Логиновна.
- Ты меня так не зови!… Скажи, я совсем… никому не нравлюсь?
- Отчего же, - механически сказал Гринь.
- Скажи… я как опенок засушенный?
Гринь растерялся:
- Ну почему - опенок?
- Скажи - смог бы поцеловать меня, или лучше жабу поцеловать?!
Сотникова вдруг озлилась. Неведомо на кого - на себя ли, на Гриня, на судьбу.
- Что, страшная я, как смертный грех? Тебе, великому пану, и смотреть гадко, не то что голубить? Легче козу полюбить?!
- Ярина…
- Так уйди! - сотникова неожиданно сильно толкнула его в грудь. - Уйди, коли тебе так противно!
