После ужина начались танцы. Музыканты, расположившиеся в углу зала, заиграли лёгкую, но сложную мелодию. Мужчины приглашали дам. Фигуры танца, полные поклонов и плавных движений, казались Теодору чем-то совершенно чуждым.
Он, не зная, куда деть себя, отошел к стене, держа в руке бокал вина.
Время от времени к нему подходили гости, как например капитан-неаполитанец пытался рассказать о своих прошлых летних походах против крестьян, ушедших в горы с таким жаром, будто это был настоящий подвиг, а не банальный грабёж. Теодор отвечал сдержанно и вежливо, но ощущал, что в этом обществе ему нечего делать.
Понимал его тут, скорее всего лишь молчаливый иоаннит по имени Жан, с которым они стояли молча (потому как не могли понять речи друг друга) у одной из стен зала приёмов и пили вино.
Его наблюдения прервались, когда к нему подошла одна из дам. Высокая, изящная, с густыми тёмными локонами и взглядом, в котором читалась смесь любопытства и легкого пренебрежения.
— Вы странно одеты, — заметила она, не скрывая лёгкой улыбки.
Теодор мельком взглянул на свой наряд — полурасстегнутая дублет поверх рубахи, широкие штаны с серебряной вышивкой и пояс, с кинжалом в ножнах.
— Это на мне смесь латинской, болгарской и сарацинской одежды. — ответил он сдержанно.
Дама приподняла тонкую бровь.
— Странно это, носить такую одежду. Вы ведь видите, все мужчины носят другую одежду. Вы выглядите диковато.
— Я только с войны, — пояснил Лемк спокойно, почесал шрам на щеке, затем скрестив руки на груди. — И ношу то, что удалось отнять. Заимствовал, что оказалось удобным.
Она тихо засмеялась, словно это было забавной выходкой.
— Сейчас тон в моде задают выходцы из республики святого Марка, — произнесла она с тонкой ноткой превосходства. — Все носят их одежды.
Теодор улыбнулся краем губ, в его голосе прозвучал суховатый сарказм:
— Когда мы будем воевать в Италии, то непременно возьму их одежду.
Дама отпрянула на шаг, не зная, что ответить.
— Знаете, я вас сегодня видела. Вы были на Бычьей площади. Я видела как вы смотрели на тех бедолаг… на площади. Так, нууу… тяжело. Вы очень тяжело смотрели на рабов, — сказала она, глядя на него с любопытством. — Вы плохо к ним относитесь?
Теодор ответил просто:
— К ним — нет, — ответил он. — Мне просто не нравится само рабство.
— Но ведь это… обычай, — осторожно заметила дама. — В империи это всегда было.
— Обычай, который давно пора реформировать, — сухо бросил Теодор. — Раб работает плохо, если его бьют. Он никогда не будет думать о завтрашнем дне, никогда не возьмёт на себя труд защищать свою землю.
Дама нахмурилась, будто пыталась понять, не шутит ли он.
— Почему вы так уверены?
Теодор усмехнулся:
— Потому что мы уже проходили это. Когда-то, после распада империи, выжили только те, у кого были арендаторы — свободные люди, которые работали за долю урожая и могли взять в руки оружие, чтобы защитить себя и своих господ. А рабы… они громили всё вокруг, били в спину и переходили на сторону врагов. Рим пал не только под ударами варваров, но и из-за собственных цепей.
Она молчала, разглядывая его лицо, будто искала в нём ещё одно объяснение.
— Рабы нужны только ленивым хозяевам, — добавил он. — А ленивый хозяин — враг сам себе.
Дама смерила его взглядом с головы до ног и, развернувшись, ушла.
Теодор выдохнул и смахнул невидимый пот — как общаться с благородными дамами он даже представить не мог. Но вроде бы все прошло не так уж плохо.
Вскоре, видя что на него не обращают внимания, тихо ускользнул с этого вечера.
В Адрианополе пришло известие, что нужно идти дальше, в Подунавье. Команда к походу уже не удивляла никого. Лемк принял приказ без споров и провел свои сотни через Велико-Тырново, двигаясь к Никополю. Этот путь занял две недели — не из-за препятствий, а потому, что спешить было особо некуда.
Картина, открывшаяся перед ними, напоминала о том, что война неоставляла эти места в покое. Если год назад Теодор считал, что земля разорена, то теперь понял, насколько ошибался. Перед ним была пустая, словно вымершая страна. На месте селений — редкие обугленные остовы, едва заметные среди сорной травы. Крестьяне, научившиеся никому не доверять, при виде любых вооруженных людей, не разбирая кто это — сарацины или ромеи — бросали всё и скрывались в горах и лесах, словно звери. Никто из них не верил, что армия несет что-то кроме бед.
Сарацин у Данубы уже не было.
Уход их объяснялся многим: ударами армии Петра Кавасила, беспорядками в горных районах Болгарии, нехваткой припасов. Лемк верил, что и его люди внесли свою лепту. Он был уверен, что именно действия их отряда — многочисленные стычки, уничтожение обозов и диверсии в горах — заставили султанскую армию ослабить хватку в этих краях.
На пути к Никополю им довелось не раз пересекаться с отрядами иностранных солдат, обосновавшихся в отвоёванных городах. Вид их повседневной жизни вызывал у людей Лемка то ли раздражение, то ли досаду. Чужаки вели себя не как защитники, вернувшие землю её жителям, а как захватчики, продолжающие грабёж.
