Ему дали в подчинение сотню не самого лучшего качества. Основу воинов составляли мушкетеры, носившие на себе отпечаток бедности империи. Их одежда выглядели смешением остатков награбленной сарацинской роскоши и необходимости приспособиться к суровой реальности. Основу их костюма составляли камзолы или кафтаны из дешёвого сукна или грубой шерсти, по большей части выцветшие и залатанные. Поверх или под низ они носили кожаные куртки, овчины, дублеты. На головах мушкетёров были простые меховые шапки, подбитые войлоком, или платки, завязанные по-сарацински — влияние соседей. Их сапоги, тяжёлые и грубо выделанные, больше подходили пастухам, чем солдатам. Мушкеты были длинными, в взятые с добычи, или массивными, с большими грубыми прикладами — итальянские. За поясами — ничего больше по размеру чем корды не было.
На контарионов без слез вообще было не взглянуть.
Эти люди казались одновременно жалкими и грозными. Они больше походили на разбойников, а не на имперских солдат. И всё же в их взглядах читалась упрямая решимость. Они уже пережили одну кампанию, и это было хорошо.
Первое время всё шло хорошо.
Они патрулировали места, где проходила условная граница с валашскими боярами. Присматривали за оставшимися поселениями помаков и сарацин, ждущих возвращения султанских сил. Выслеживали банды зейбеков и их логова. Защищали караваны прорывавшихся по Дунаю легких судов из Вены и Прессбурга купеческих судов.
Теодор обнаружил письмо случайно, как часто находят вещи, которые не предназначены для чужих глаз. Его силы патрулировали очередную дорогу, когда в придорожной пыли они наткнулись на труп валаха. Лежавший на спине, мужчина был одет в добротную одежду — широкополая шляпа, расшитый плащ. Коня не было, возможно убежал, а тело выглядело свежим. Из спины торчала стрела и кровь не успела свернуться.
— Должно быть, купец или чиновник, — бросил кто-то из солдат, осматривая убитого.
Теодор, руководствуясь привычкой не оставлять ничего недосмотренным, обыскал сумки мертвеца. Но письмо, на удивление, нашли солдаты, взявшие померить его плащ и нащупавшие что-то инородное.
Это был письмо, написанное спешно, но чётким почерком, явно предназначенное для кого-то важного.
«…наших условий они согласны придерживаться, — прочёл Теодор, сидя на корточках рядом с телом. — В случае перехода под власть Габсбургов мы получим защиту и все гарантии. Необходима лишь ваша поддержка, чтобы склонить остальных…»
Он дочитал до конца, где стояла подпись. Имя подписавшего было выписано чётко и не оставляло тени сомнения.
Теодор молча выпрямился, зажал письмо в кулаке и окинул взглядом своих людей. Никто ничего не заметил, никто даже не понял, что он нашёл. Он сунул письмо за пазуху, решив пока никому ничего не говорить.
Теодор не любил пытки. Они всегда были грязным и неприятным делом. Однако порой без них было не обойтись. Особенно когда на кону стояло предательство, которое могло стоить жизни тысячам.
Слугу звали Симеон, и его отловили в трактире, где тот коротал часть вечера за вином им игрой в кости. Двое бывших войнуков молча скрутили его, когда он вышел, чтобы идти домой. Ему накинули мешок на голову и увели так быстро, что вряд ли кто заметил.
Симеона притащили в заброшенный дом на окраине дома. Дом стоял на отшибе, вокруг было ни души, что обеспечивали еще несколько человек.
— Ты ведь знаешь, что я хочу услышать, начал Лемк спокойно.
— Не понимаю вас, добрый господин… — озирался Симеон. — Я слуга…
— Я знаю, чей ты слуга. И думаю, что понимаешь. Меня интересуют переговоры твоего хозяина с иноземными гостями.
Симеон задергался, раскачиваясь на стуле:
— Я ничего не знаю! Я ничего не знаю! — закричал он, явно стараясь призвать таким образом кого-нибудь себе на помощь.
Теодор жестом велел одному из своих людей затянуть верёвки крепче. Хруст сустава и первый болезненный вскрик слуги прозвучали в тишине дома.
— Ты понимаешь, что я не спешу? У меня есть время. А вот у тебя… — Он сделал паузу, глядя, как Симеон ловит ртом воздух, с трудом выдавливая слова. — Оно заканчивается.
Шло время.
Теодор продолжал не спеша, с выдержкой, задавать вопросы, ожидая, пока слуга, дрожа, начнёт раскрывать детали. Симеон не стал спешить с ответами, но Лемк всё равно чувствовал, что их разговор всё ближе к развязке.
Он наблюдал, как дрожит тело Симеона. От боли его лицо исказилось, но он сохранял молчание в главном.
Теодор не торопился. Он знал, что терпение — важная часть этого дела. Он посмотрел на своего помощника, и тот незаметно проверил крепкость верёвок. Симеон снова попытался вырваться, но от боли лишь всхлипнул.
— Ты сам виноват, — сказал Теодор. — Это не я выбрал эту дорогу для тебя. Это ты сам её выбрал.
Слуга продолжал молчать. Теодор не менял интонации, его голос был тихим, почти с сочувствием.
— А ты не хочешь нам помочь? Тебе не нравится этот путь, я знаю. Но ведь тебе его навязали. Признайся, ты и сам хотел бы избежать этого.
Симеон медленно поднял глаза, и Теодор заметил страх в их глубине. Но тот не ответил.
