Родился сын. Он не мешал ей окончить институт иностранных языков, а мне летать. Появилась новая жизнь, новые заботы, которыми я гордился. Жизнь была в наших руках, и наши мечты не были бесплодными. Нас ничто не пугало, и мы верили в свою жизнь, как в самих себя. Заметь, ни одной мысли о непрочности наших отношений, наших чувств и ни капли сомнений. С течением времени я больше любил ее, если это было еще возможно, и постоянно испытывал все возрастающее счастье от ее ответного чувства. Так было… Потом война. Первая разлука. Страшное состояние. Я помню ее лицо в последнюю минуту перед отходом поезда: тоска, страдание и в то же время решительность и глубокая вера в счастье, в победу. Она уехала с сыном к отцу, а я в армию. Авиашкола, ускоренный курс, потом истребитель и фронт. Вера оставила сына у матери и тоже в армию, в штаб какого-то соединения на Западном фронте в качестве переводчицы. Мы почти не теряли связи, ее письма были полны любви и ожидания. Я думал о ней постоянно и только испытывал тревогу за ее жизнь. Моя собственная смерть не казалась мне противоестественной, но не казалась и неизбежной. Летая, я просто приучил себя не думать о ней, как и все мы. Я солдат, летчик и должен победить хотя бы ценой своей жизни, но она, Вера, должна жить ради сына. Я по-прежнему верил в наше счастье и мечтал о встрече. Мы не виделись более двух лет. Однажды после тяжелого воздушного боя с подбитым мотором я еле дотянул до аэродрома и упал на границе его. Самолет скапотировал, меня без сознания вытащили из кабины. Госпиталь, потом несколько дней отпуска. Я помчался к ней в только что освобожденный город. Без труда разыскал штаб. Мне указали частную комнату, где Вера жила с подругой. Ты когда-нибудь ходил, словно не чувствуя своего веса и земли? Вот так бежал я… Она не удивилась моему неожиданному приезду. Мы опять были счастливы и любили друг друга, как все прошлые годы. Два дня полной жизни… полной, и только в глазах ее подруги я замечал еле заметный насмешливый взгляд, которому я не придавал значения. На третий день я был один в комнате. Хозяйка дома, неприятная женщина, со злым лицом, вошла без стука.
— Все же кто муж, вы или…
Хозяйка многозначительно хмыкнула себе под нос и вышла. Кажется, мой вид ее испугал. Я еле дождался Веры. Она пришла, увидела меня и, очевидно, сразу догадалась, в каком я состоянии. Она устало присела на кровать и закрыла ладонями лицо.
— Ты знаешь?.. Прости. Мне нужно было сразу сказать об этом, но не могла, пойми, не могла!..
Крутов встал, нервно и глубоко затянулся папиросой, постоял, глядя в окно. Астахов молчал. Сказать, что он думает сейчас? Это было бы жестоко. Астахов почти знал наверняка, что последует дальше.
Крутов успокоился, только лицо несколько жестче, с суровыми морщинами на лбу, задумчивое. Видно, он хотел разобраться в своих мыслях, как бы припоминая что-то…
— Я не обратил внимания на ее слезы, — продолжал Крутов, дернув плечом, — ничего не слушал, что она говорила. Я высказал ей все грубые, оскорбляющие женщину слова, какие знал, и ушел. Моросил дождь. В городе меня задержал комендантский патруль: подумали, что я пьян. И потом, в поезде, я почти ненавидел ее, вспоминая, как она пыталась удержать меня…
Все, что говорил Крутов, казалось Астахову невероятным, хотя подобные истории за годы войны ему были известны и раньше, но здесь все это он воспринимал, как что-то свое, неприятное, тревожное. Он верил Крутову. Ему не верить нельзя. Рассказывал он не о случайной женщине, а о жене, и, может быть, впервые в жизни и первому человеку ему, Астахову. Он ждал, что еще скажет Крутов, чтобы понять главное. Это было не просто любопытство мужчины. То, что случилось с Круговым, с его любовью и чувством, Николай как бы «примерял» к себе, искал сопоставлений со своими сложными отношениями к Полине. Чертовщина какая-то! Война многое изменила и людей тоже. Но разве люди стали хуже? Нет, наоборот: все лучшее в людях укрепилось, развилось. И любовь и ненависть стали ярче, осмысленнее. Ведь борьба была за чистоту жизни, за справедливые человеческие отношения, за лучшее, к чему ведет история, неминуемо, неизбежно, и эта борьба продолжается. В жестокие годы великих и справедливых битв чувство дружбы, любви и счастья сливалось в единое, что привело к победе. Почему же порой человек бывает несправедлив, поддаваясь минутным настроениям, размениваясь на мелочи? Если трудно справиться с собой, то имеет ли право человек забывать при этом о другом, близком, обрекать его на страдания из-за случайной и подчас грязной прихоти, слабости, которая нет-нет да и проявит себя, вместо большого, хорошего, что в природе человека наших дней.
Крутов прервал ход мыслей Астахова и внешне невозмутимо продолжал:
