Сегодня уже лучше. Прилично, во всяком случае. Сердце стучит часто, но не от болезни. Жить хочется. Радость таилась, пряталась где-то, а теперь нахлынула с удвоенной силой, вызывая беспричинную и, надо полагать, глуповатую улыбку. Он не пел раньше, разве что в компании. А жаль! Наверно, получится здорово, если в песне выразить рвущееся чувство радости. Астахов попытался запеть, импровизируя, усложняя мелодию. Получилось до ужаса смешно, и Николай быстро повернул голову в сторону двери. Вдруг услышат. Подумают, свихнулся парень. Что сейчас делается за окном? Оно закрыто шторой изнутри и снегом снаружи. Черт с ним, с бесполезным окном, но почему затемненный свет? Красноватый, как в дежурной комнате на аэродроме. Николай дотянулся до выключателя. Свет брызнул в глаза, и комната мигом преобразилась. Больно. Надо побыть под одеялом. Закрывать глаза не хотелось, они и так были закрыты слишком долго. Еще вчера его не волновало почти ничего, даже собственная болезнь, которая, казалось, отнимала последние силы, а вместе с этим и желание бороться с ней. Он как бы находился вне жизни, вне сознания. Почему вдруг сейчас такое жадное любопытство решительно ко всему, что видит, что чувствует, и все содержит в себе глубокий смысл и ничего второстепенного. Товарищи… Крупное лицо Ботова, Пакевин, Вася и бригадир из колхоза. Они были в поселке и тоже искали. Им пурга не страшна. Недавно лица мелькали, не оставляя следа в памяти, а сейчас всплыли. Залитая светом комната, веселые обои, коврик на полу. Но почему он один в комнате? Нет больных больше? Или он был так плох? Это кабинет, а не палата. Сдвинутый в угол письменный стол, лампа с громадным абажуром, книги, карандаши и толстое стекло. Портрет Ленина, маленький, скромный; и очень хорошо, что он здесь, в госпитале. Портреты висят и в клубе, и в столовой, но там они не вызывали у Астахова такого острого чувства. Астахов смотрит на портрет долго, пристально и, может быть, впервые так внимательно: глаза Ильича улыбаются и глядят в упор, умные, выразительные, чуть прищуренные.
Лицо Ленина на портрете удивительно спокойное, даже задумчивое, но сколько жизни, энергии в нем. И Астахову кажется, что вот-вот Ленин скажет: «Не теряйте ни минуты! В этом вся жизнь, вся радость жизни. Не теряйте ни минуты!» Захотелось встать и подойти ближе.
Астахов порывисто поднялся и сделал несколько шагов, но вынужден был ухватиться за спинку кровати: закружилась комната, портрет. Он глубоко вдохнул воздух, еще раз, потом освободил руки. Добро! В норме! Только слабость, но она не уменьшает острой радости: жив… жив и здоров. Не торопясь, он подошел к окну. Скрипнула дверь. Широко улыбаясь, Астахов глядел на сестру, потом инстинктивным движением рук подтянул кальсоны… До чего нелепо! Ужасный вид! Он бросился на кровать, укрылся одеялом.
Сестра смеялась без смущения:
— У нас к больным входят без стука. Кто разрешил вам встать с кровати?
Приятно было видеть, как маленькое круглое лицо пытается быть сердитым, серьезным.
— Но мне никто и не запрещал этого! Уверяю вас, сестрица, я здоров, совсем здоров.
— Сейчас увидим!
Сестра измерила температуру, пульс. Астахов молча наблюдал за ней, настойчиво, внимательно, чувствуя, что она вот-вот не выдержит его взгляда и этой паузы…
— Ну и…
— Поглядели бы вы на себя два дня назад!
— А что со мною было?
— Я бы не советовала вам еще раз приходить в госпиталь с таким диагнозом. Не вставайте! Сейчас придет с осмотром врач, потом друг ваш… Он нам всем здорово надоел.
— Кто? Врач?
— Друг, конечно! Мало дня, так он ночами звонит.
— Кто же это?
— Крутов, майор. На вид скромный, а нахальный…
Чудесный Вася! Много же надо времени, чтобы узнать человека! В памяти вдруг прозвучал далекий, наивный детский стишок:
…Прошло еще несколько дней возврата к здоровой жизни. Астахов уже знал все, что делается за стенами госпиталя. Его посещали товарищи, командир, подшучивали над его болезнью. Ангина. Заглоточный абсцесс. Легкое сотрясение мозга. Не много ли для одного человека.
Накануне выхода из госпиталя долго сидели вдвоем с Крутовым. Астахов по-новому присматривался к товарищу. Скромный, незаметный человек и очень честный, откровенный. Старый фронтовик, смелый, решительный в воздухе, прекрасный летчик, но неузнаваем на земле: мягкий, застенчивый, скромный. Но бывает вспыльчив… Впрочем, два-три резких слова и он опять спокоен. Очевидно, его жене легко с ним жить. Какая она, его жена? Может быть, совсем другая? Говорили о многом, о личном, интимном. Глубокое доверие питал Астахов к нему с первых дней пребывания на севере, только раньше они не были откровенны до такой степени, как сейчас. Астахов говорил о своих сложных чувствах к Полине, не скрывал прошлых сомнений (а, может быть, они еще и сейчас не совсем…), при этом старался быть объективным, насколько мог. Крутов слушал, заметно волнуясь, но Астахов не сразу понял причину его волнения.
