— Зачем ты не образумишь супругу? — мягко спросил Цезарь. — Ты, кажется, стоик, ваша школа учит мужественно сносить все невзгоды.
— Я терплю безропотно.
— Интересно мне знать, бездельник, что ты терпишь безропотно в этом благородном доме, — оборвал Мамурра, — приторговываешь своей женой, скопил на этом дельце немало, исподтишка пускаешь денежки в рост?
Полидевк молчал.
— Эллин, — напыщенно обратился Катон к ритору, — ты владеешь земными богатствами в достаточной мере, чтоб выкупить свою супругу, прекрасную Иренион из горестного плена. Если твоих средств не хватит, мы, друзья добродетельной и целомудренной матроны Сервилии...
— Столь благосклонной к нам всем троим и еще многим другим, — вставил Мамурра.
— Мамурра и Катон дадут тебе денег на выкуп, — пояснил Цезарь, — но ты уедешь с ней подальше.
— Почему это Мамурра и Катон, — недовольно перебил Мамурра, — а не Гай Юлий Цезарь и Децим Брут, племянник и друг Сервилии?
— У меня нет свободных денег, — кротко ответил Цезарь.
— Твою долю я внесу, — великодушно согласился Мамурра, — но оплачивать удовольствия этого мальчишки Децима я не желаю.
— Благородный консул не согласится отпустить мою супругу даже за большой выкуп, — неожиданно произнес Полидевк.
Друзья Сервилии переглянулись.
— Платить я привык, но уговаривать не люблю. — Мамурра встал и закутался в тогу. — Децим и Катон займутся этим с большим успехом.
Оставшись одна, супруга Брута поправила прическу и внимательно оглядела себя в зеркало. Стройная, гибкая, несколько сухощавая, она уже второе десятилетие удерживала розовый венок первой красавицы Рима. Но в Риме быть прекрасной — значит прежде всего быть богатой.
Услышав легкий шорох, Сервилия обернулась. В дверях стоял Цезарь.
— Я вернулся сказать, что, кому бы ты ни дарила свое сердце, мое сердце всегда принадлежит тебе и только тебе.
— Не будь смешным. Я люблю мои капризы больше твоих мечтаний. Ты все обещаешь бросить к моим ногам будущие лавры, а Мамурра молча платит.
Проконсул Морей и Востока Кней Помпей Великий вступил на землю Италии. Он высадился со своей армией на юге страны в Брундизии. Приверженцам Великого уже мерещилось, как победитель Митридата[21] бросает легионы на Рим и Сенат в трепете склоняется перед новым Суллой, неограниченным властителем Города и Мира...
С юности счастье сопутствовало Кнею Помпею. Здоровье, деньги, незапятнанное, хотя и негромкое, имя досталось ему от родителей. Покладистый характер, исполнительность, благоразумие и незлобивость юноши привлекали к нему сердца многих. Сам Сулла благоволил к молодому Помпею. А когда ему удалось быстро и без особых потерь подавить в далекой Иберии восстание последних приверженцев Мария, Сулла не остался неблагодарным. Каприз всесильного диктатора превратил двадцативосьмилетнего военного трибуна в полководца, увенчанного лаврами.
С тех пор победа за победой, удача за удачей сопутствовали Помпею. Бесчисленные царства Востока легли к его ногам. Долгие годы военных трудов родили опыт, но исполнительный, добросовестный и недалекий Помпеи так и остался в душе примерным центурионом, и титул "Великий", которым не без иронии наградил его Сулла, все больше и больше становился язвительной насмешкой. Но Рим еще непоколебимо верил в Кнея Помпея Великого.
Однако Помпей обманул все надежды. Стоило б ему приказать — и все шестьсот отцов отечества с Цицероном во главе на коленях приползли бы к его ногам. А добродушный толстяк вместо того, чтобы повелевать, почтительно попросил Сенат и народ римский о разрешении отпраздновать триумф.
Увы! Ни блеск сокровищ таинственного Понта, ни обилие добычи, ни пленные цари в свите триумфатора, влекомые железными цепями за колесницей римского вождя, — ничто не могло загладить разочарования квиритов.
Плебс видел в бывшем любимце Суллы ставленника ненавистных оптиматов. А оптиматы втихомолку кляли откормленного полководца за нерешительность. Родовая знать открыто говорила в курии, что бездарный Кней Помпей, проходимец, чей род всего какие-нибудь шестьдесят лет назад внесен в сенаторские списки, присвоил чужую победу.
Лукулл — патриций и квирит — вот кто сломил титаническую мощь Митридата! Вот кто насмерть ранил непокорный Восток! Проконсул Морей Кней Помпей лишь побил поверженного, а теперь, как хвастливый вояка в балаганчике, сам прославляет себя.
Однажды, когда Лукулл вошел в Сенат, все патриции приветствуя своего героя, как один, встали.
Катон обнял несправедливо обойденного полководца и со слезами на глазах просил друга простить низость современников.
— Ты сражался не ради недостойных, но ради Рима, — воскликнул столп римской знати, — и будешь бессмертен, как он!
Помпей смолчал и на эту обиду. Он не любил ненужных слов и понимал — звонкой фразой не поможешь. Великого травили со всех сторон. Близились консульские выборы, но проконсулу было отказано в переизбрании. Победителю Азии Сенат не разрешил выставить свою кандидатуру.