Децим не упустил случая передать Сервилии отзыв ее бывшего возлюбленного. Гордая красавица промолчала. Она знала: Децим ее не любит, и боялась потерять его. Сын младшего брата ее мужа, сирота без связей и знакомств, Децим Брут был беден, к тому же необразован и дурно воспитан. И все же его каракульки с грубыми орфографическими ошибками Сервилии перечитывала с большим упоением, чем сложенные в ее честь огненные стихи Катулла и изысканные, полные остроумия письма Цезаря. Даже то, что Децим не прочел в жизни ни одной книги, казалось влюбленной матроне доказательством суровой мужественности.
Он на двенадцать лет был моложе Сервилии и красив сумеречной волчьей красой.
Узнав, что она ради него порвала с Мамуррой, Децим отвесил своей милой пощечину. Вся дрожа от оскорбления, боли и гнева, Сервилия крикнула:
— Я не привыкла!
— Привыкнешь, — спокойно отрезал Децим. — Какой надо быть дурой, чтоб самой выбросить из дому этот бездонный кошелек!
От обиды Сервилия едва не вскрыла себе вены... Через несколько дней, придравшись к пустяку, Децим снова отколотил ее, и Сервилия не возмутилась. Почуяв власть над стареющей красавицей, Децим то и дело заводил речь о своей женитьбе.
— Марк Юний Брут, отныне ты глава семьи. Тени праотцев, стоявших с мечом на страже у колыбели Свободы, взывают к тебе. Будь милосерд к падшим, непреклонен перед тиранами, чти красоту и мудрость Эллады, и в веках люди скажут: "Брут — муж величайший!" — Стоя у окна, Полидевк победоносным взором окинул море вилл и садов, расстилающихся у подножия Палатинского холма.
В предвечерних сумерках контуры зданий казались легче. От мраморных колонн исходило золотистое сияние, а силуэты триумфальных арок и квадриг теряли свою четкость.
Марк Юний, сидя на низенькой скамеечке и подперев рукой подбородок, внимательно слушал. Вокруг на мраморных полках отцовской библиотеки лежали свитки греческих рукописей, египетских папирусов, древние пергаменты Малой Азии. На консолях, разделяющих их, возвышались бюсты мудрецов, звездочетов, целителей. Покойный консул редко заглядывал сюда, предпочитая уютные спаленки своих рабынь. Но Сервилия любила мечтать над искусно разукрашенными свитками. Здесь все носило печать ее вкуса, даже нарциссы в причудливой эгейской вазе... В глубине души ей больше нравились яркие оранжевые лилии Этрурии, но любить все греческое было модно, а первая красавица Рима не желала отставать от моды.
Осенью она отправит сына в Афины, в философскую академию, основанную еще в золотой век Перикла,[22] эпоху величайшего духовного расцвета Эллады. Цезарь настаивал, чтоб мальчик закончил свое образование там. Он с радостью брал на себя все заботы об осиротевшем юноше, и Сервилия могла не думать о расходах.
Предстоящий отъезд, разлука с матерью, смерть отца и то, что теперь он, Марк Юний Брут, — взрослый, глава семьи, глава славного древнего рода, — все это волновало подростка. Присутствие наставника мешало сосредоточиться, хорошенько разобраться во всем том новом, что так неизбежно вторгалось в его жизнь.
Марк выскользнул из библиотеки. Бродя без цели по дому, он остановился в дверях ткацкой. Иренион, склонясь над станком, работала. Блекло-лиловые тона ткани, точно струн вечерней реки, переливались под ее пальцами. В мягком свете заката гречанка показалась ему божественно прекрасной.
Почувствовав на себе взгляд молодого господина, Иренион обернулась:
— Молю, уходи. Госпожа будет гневаться, застав тебя здесь.
— Разве можно запретить восхищаться красотой?
— Господин, красота, данная мне богами, — мое проклятие.
— Ты много страдала. Клянусь! Твои мучения окончились! — Мальчик подошел к ней.
Иренион, схватив его руки, прижала к губам. Как исступленная, она целовала его ладони и плакала. Последние лучи погасли. Душистое тепло Иренион обволакивало юношу, заливало его с головой, как бездонная морская лазурь.
Но их свидания не долго оставались тайной. Сервилия узнала о связи сына с красивой рабыней. Марк уже не ребенок. Рано или поздно женщина встанет на его пути. И это даже лучше, что молодой господин развлекается дома. И будь возлюбленной Марка другая невольница, Сервилия и бровью не повела б. Но с Иренион она не могла смириться. И то, что именно эта тварь похитила целомудрие ее сына, казалось разгневанной матроне святотатством. Из объятий отца гречанка перешла на ложе сына!
Сервилия послала за Децимом, чтоб тот проучил мерзавку. Раб, едва скрывая злорадную усмешку, доложил, что племянник госпожи отправился с молодым господином за город навестить Катона и его сестру. Сервилия в бешенстве швырнула в раба дорогую чашу. Рыдая от гнева, повелела гречанку в ту же ночь сослать на горную виллу.
Горная вилла Брутов лежала высоко на западных склонах Апеннин. Хозяйством ведал старый карфагенянин по кличке Афр. Чернокожий, лысый, со шрамом от виска к углу рта и большими блестящими глазами навыкате, он был страшен. Поговаривали, что, доведенный жестокостью Афра до отчаяния, молодой раб Сильвий пытался убить управителя.