Агриппа засветил маленький резной лампион, где, гоняясь друг за другом и никогда не догоняя, кружились вокруг язычков пламени прекрасные легкие кораблики, увенчанные изображением нереид.
Все еще полусонный, он достал тушь и большой, на весь стол, кусок пергамента. Знал: лишь обведет первые линии контуров пригрезившихся ему кораблей — и дремота пройдет.
Он оглянулся. Октавиан спал. Голова eго съехала с подушки, рука, тонкая, как у девочки-подростка, свесилась, и весь он казался таким юным, таким беспомощным, что у Агриппы сжалось сердце от острой жалости к этому несчастному, затравленному мальчишке. Чужая жизнь во всей своей беззащитности жалась к его ногам, билась в его ладонях, как птенец. И печальней всего, что это вечно больное, хилое созданьице по злой воле Клио — император железных легионов Рима! И от любого взбалмошного решения этого бедняжки зависят тысячи судеб! Никто не осудит Марка Агриппу за ошибки триумвира, но сам он никогда не простит себе ни одного промаха своего друга.
Агриппа подошел к постели и хотел поправить сбившуюся подушку, но Октавиан, почувствовав, что на него смотрят, открыл глаза:
— Ты? Как хорошо, а то мне опять всякие ужасы снились!
— Спи спокойно, Кукла, а мне нужно поработать, сейчас же! А то утром я уже ничего не вспомню.
— И я. Можно? Ну, хорошо, хорошо, просто так посижу около.
— Молча!
Октавиан уже пристроился на столе, рядом с пергаментами.
— А ты расскажи мне все, даже если и не пойму, тебе самому ясней станет.
— Ладно, Кукла! Можешь сидеть тут. — Агриппа опасливо отодвинул тушь. — Я начну чертить и стану тебе объяснять. Твоя правда, мне так легче будет соображать.
Он набросал силуэт мощного корабля с распростертыми крыльями.
— Точно ворон летит! — не выдержал Октавиан. — Крылатый корабль!
Агриппа довольно кивнул:
— Вот и назовем их воронами! Только, Кукла, это совсем ни крылья, как кажется на чертеже. По бокам у них брусья, как у моих осадных машин. Ведь пиратские лигуры — те же крепости...
Агриппа углубился в чертежи. То со злостью отшвыривал пергамент, рвал на мелкие кусочки, то брал новый, проводил уверенно несколько линий. Потом, оторвавшись на миг от чертежа, набрасывал на восковой дощечке цифры и кидал Октавиану:
— Перемножь. Ты числовые ряды Фалеса знаешь?
— Нет, я уж лучше на дощечке.
— Ладно, только внимательней. Тут знания не нужны, было бы внимание.
Они работали до зари. Наконец Агриппа встал и потянулся:
— Я еду к себе на загородную виллу. Могу тебя взять. Хочешь?
— Еще спрашиваешь!
На вилле Агриппа сразу же прошел в свою мастерскую, где никто, кроме него, не смел работать. Старательно протер инструменты, смахнул пыль с верстака и, мурлыкая какую-то незамысловатую песенку, принялся мастерить остов суденышка.
— Умеешь хоть немного шить? — кинул он не оборачиваясь. Октавиан недоуменно пожал плечами:
— Попробую!
— Вот холстина, вот чертеж парусов, размеры внизу. А вот корабельная игла и суровые нитки. Займись, нужно три пары парусов. — Он достал из бочонка замоченные дощечки и, осторожно сгибая, начал пригонять их к каркасу.
Октавиан, сидя на груде свежих душистых стружек, залюбовался своим полководцем. Поймав его взгляд, Агриппа прикрикнул:
— Смотри на паруса, а не на меня! Ну, не моргай, не моргай, не выжимай слезу. Эх ты, Кукла, обиделся? — Он опустился на груду стружек рядом со своим повелителем.
— Чего мне обижаться? — Октавиан отодвинулся. — Я к твоим грубостям привык.
— Дай помогу, а то до февральских ид копаться будешь. Вот так, а теперь пойдем. — Свернув готовые паруса, Агриппа подобрал валяющиеся на полу бруски. — Пошли!
В глубине запущенного сада с одичавшими яблонями и алычой пылал горн. Двое балеарцев с суровыми, загорелыми дочерна лицами и крупными мускулистыми телами трудились в кузнице. Их господин приветливо поздоровался с ними.
— Это не рабы, а мои пленники, — пояснил он другу. — Я снял их с палубы тонущего корабля и сохранил им жизнь. Победим Помпея — верну им свободу. Они хорошо работают, и я их не обижаю. Не обижаю вас, воины моря?
Балеарцы, широко улыбнувшись, дружно кивнули.
— А теперь ступайте. — Агриппа сам встал у горна.
Ковал, припаивал, приколачивал одетые железными клювами брусья к бортам корабликов.
— Все сам? — удивился Октавиан. — А они что, не могут?
— Нельзя им! Пираты, да и Антоний с Лепидом, увидят моих "воронов" лишь в бою. Ну вот и ожили мои кораблики! На, неси этот домой, а те два я сам потащу. Покушаем, поспим, а к вечеру испытание на плаву!
— Подожди, подожди. — Октавиан ласково погладил обшивку корабля. — Мы забыли их назвать!
— Это мы сейчас! — Агриппа взял самый большой кораблик. — "Арго"! А тот "Никэ", а этот... — Он задумчиво повертел в руках последыша, самого пузатенького, со смолистыми капельками на обшивке.
— Как твою пиценскую козу звали, ту, что шесть волков насмерть забодала? — вдруг вспомнил Октавиан.
— У нас всех коз зовут Бяшками, — удивленно ответил Агриппа. — Что это ты мою сказочку вспомнил?
— Вот и назовем его в честь твоей землячки Бяшкой!
— Военный корабль "Бяшка"? — Агриппа расхохотался. — Пусть "Бяшка"! Твоя воля, мой император!