— Разве ты забыл, благородный Катон?[6] — услужливо подсказал цензору нравов начальник ликторской стражи. — На похоронах вдовы тирана этот Цезарь носился с восковой маской своего дядюшки Мария.
— Стереть с лица земли Римской! — Худая, дряблая шея Катона затряслась, левая щека болезненно дернулась, и голос неожиданно сорвался в визг. — Уничтожить!
Ликторы начали бочком подвигаться к бюсту. Толпа притихла, но не расходилась. Из нее выступил широкоплечий седой легат.[7]
— Прочь, палачи! — Он с размаху ударил ликтора в грудь.
Блюститель порядка упал. Толпа, еще минуту назад боязливая, приниженная, всколыхнулась. Полетели камни, послышалось улюлюканье. Маленький Марий Цетег выскочил вперед и, прыгая на одной ноге, показывал сенаторам язык. Ликторы, пятясь, выхватили секиры и ждали команды. Молодой сенатор махнул рукой:
— Разогнать!
Ликторы двинулись вперед, но в воздухе замелькали топоры плотников, молоты каменщиков, мечи ветеранов.
— Сюда! Сюда! — Массивная седая голова легата взметнулась в центре схватки. — Живы еще легионеры Мария!
Сенатские стражи дрогнули. Уже не пятились, бегом мчались к Гостилиевой курии, где заседал Сенат.
Катон, весь подергиваясь, бормотал проклятия. У него начинался нервный припадок. Боясь потерять сознание, он вцепился в своего молодого спутника.
— Прочь отсюда, мой Кассий! Сторонники тирана принудили нас пролить кровь сограждан, наших братьев!
— Каких братьев?! — Кассий сплюнул. — Плебейская мразь! Жаль, со мной не было оружия!
Он круто повернул, таща за собой обессилевшего цензора нравов.
— Бесстыдник Юлий! Ведь он из хорошей семьи!
— Гай Юлий Цезарь — нищий! — ответил Катон, задыхаясь от быстрой ходьбы. — За неуплату долгов я едва не вычеркнул его из сенатских списков. Сервилия прогнала его...
— Знаю, — брезгливо перебил Кассий, — Цезарю нечем было платить ей за любовь.
— Как ты можешь так говорить о супруге нашего друга Брута?! — возмутился Катон. — Она отвергла домогательства нищего распутника!
— Чтобы продаться богатому, — зло закончил Кассий.
— Не повторяй клеветы! — Цензор нравов побагровел. — Матрона Сервилия чиста и свята, как свобода нашей Республики!
— Ты прав! — с горьким сарказмом уронил Кассий. — Полюбуйся, как скачут эти скоты вокруг своего идола!
Какие—то девушки уже успели нарвать на склонах Капитолия цветов и осыпали ими суровый мраморный лик. Ветераны обнимали отвоеванный у ненавистных сенаторов трофей, целовали строго сжатые мраморные губы.
— Народ ждет вождя, — веско проговорил седой легат, подходя к невысокому худощавому человеку.
Тот вскинул ресницы. Глаза, темные и тихие, казались особенно хороши на бледном усталом лице.
— Мой милый Авл Гирсий, народ должен быть достоин вождя, а пока хватит с них Катилины.[8]
— Нет, Цезарь, народ наш достоин лучшего. Ты родня Марию. Под его знаменами я с твоим отцом отражал варваров...
— Варвары не так опасны, как... — Цезарь повел глазами в сторону Гостилиевой курии, — этакая непроходимая чванливая тупость...
Но Гирсий перебил его:
— Гонец! Тебя ищут! — Он сложил ладони рупором и крикнул: — Габиний, мы здесь!
Пожилой легионер протолкался сквозь народ и, подойдя к ним, протянул восковые дощечки, перевязанные шнурком с родовой печатью Юлиев. Цезарь быстро сорвал печать и пробежал глазами письмо. Уголок его рта дрогнул.
— Что с тобой? — Гирсий взял его за локоть. — На тебе лица нет!
— Мне надо сейчас же ехать в Велитры...
Городок Велитры притаился в ущелье Апеннин, но в сумерках окружающих гор не было видно. За окном ползли низкие грозовые тучи.
— Ты довольна? Ты счастлива? — Цезарь нервно барабанил пальцами по мраморной спинке широкой скамьи.
Атия, дочь его сестры, виновато опустила голову. Он с жалостью разглядывал темные пятна на ее одутловатом лице, неодобрительно скользнул взглядом по отяжелевшему стану.
— Что же ты молчишь? Пятнадцать лет тому назад ты сказала мне и твоей матери, что солнце померкнет, если ты не станешь женой Гая Октавия. Ни мое горе, ни слезы матери не удержали. Зачем же ты теперь зовешь меня? — Горечь прозвучала в его голосе. — Я бросил Рим, Сенат и прискакал в ваши Велитры. Ты несчастна?
— Он разлюбил меня. — Пухлые губы Атии дрогнули. По ее лицу катились слезы.
— Где этот мерзавец?
— В остерии,[9] у грека Тимона, — вмешалась мать Атии, маленькая сухонькая женщина, — он бьет ее, когда трезв.
— Он не хочет второго ребенка. — Атия всхлипнула. — Говорит, хватит одного рта.
— Крохобор и мерзавец! Я увезу тебя! Мы все уедем отсюда. — Цезарь взял племянницу за руку. — Успокойся, Атия, малютка родится в Риме. Твои дети — Юлии!..
