Всем своим видом Октавий дал понять, что это его мало интересует. Юлия увела зятя в атриум.[13]
Стоя на коленях у очага, Цезарь пристально смотрел в крошечное личико.
— Он так слаб, Маленький Юлий...
— Октавиан, — резко перебил Гай Октавий, — сын Октавия
— Октавиан!
— Отдай мне, я усыновлю. — Цезарь умоляюще коснулся его одежды.
— Да забирай, сделай милость. — Октавий усмехнулся, но вдруг быстро прибавил: — Ты шутишь? Кто же отдаст своего сына?
— У тебя есть дочь. — Цезарь встал. — Что ты можешь дать ребенку? Посудную лавочку в забытых богами и людьми Велитрах? Коллекцию коринфских ваз? Я сделаю его моим наследником, единственным наследником моим и славного Мария!
— А девочка? Ей прикажешь умереть старой девой в нашей дыре? Нет, бери обоих. Ему — слава, ей — приданое. Я позову жреца, и мы закрепим договор.
Длинные языки пламени лизали стены, вздымались над кровлей. На узкой улочке, загроможденной скарбом, сидела немолодая женщина. Ветер трепал ее волосы. К груди она прижимала полуголую девочку. Двое мальчиков постарше, боязливо косясь на пылающий дом, льнули к матери.
— Люция, Люция, — повторял стоящий перед ней мужчина в обгорелой тунике, — не горюй так. Все равно ни дома, ни виноградника не вернуть.
— За сколько продашь? — Широколицый веснушчатый человек торопливо достал из-за пояса табличку и стилос. — Десять денариев хочешь?
— Да за что же? — недоуменно спросил погорелец.
— За дом и участок.
Любопытные обступили необычный торг.
— Бери, Цетег!
— Благодари доброго человека!
— Десять денариев за такую усадьбу? — Цетег колебался.
— Так все равно сгорит. — Покупатель сделал вид, что хочет отойти.
Порыв ветра, раздувая пламя, метнул искры в темноту, вытащенные на улицу вещи занялись огнем, Люция и мальчики кинулись тушить. Цетег вцепился в плащ покупателя.
— Добрый человек, бери дом, виноградники, все имущество хотя бы за двенадцать денариев!
— Подписывай!
Улочка наполнилась голосами. Ловкие, расторопные пожарники карабкались на пылающие стены, качали воду из гигантских бочек. Другой отряд уже рыл вокруг виноградника широкие канавы, преграждая путь огню. Имущество Цетега было спасено.
— Ты вернул кров моим детям. — Люция схватила руки благодетеля и осыпала их поцелуями.
— Каким детям! — Он оттолкнул женщину. — Харикл, поставь охрану. Молодцы, фракийцы, потушили. Немного подправить фронтон и можно пустить с аукциона.
— С какого аукциона? Мой дом? А жить где?
— Где хочешь. — Покупатель повернулся. — Ты же продал за двенадцать денариев.
— Добрый господин! — закричала Люция. — За двенадцать денариев и одного вола не купишь!
Цетег переводил глаза то на притихших детей, то на покупателя.
— Так ведь я продал пепелище, а дом не сгорел. Ему с виноградниками цена денариев двести...
Покупатель, усмехаясь, показал Цетегу издали его подпись.
— При свидетелях! Харикл, отгони нищих. Как рассветет, принимайтесь за ремонт. — Повернувшись спиной к плачущей Люции, он медленно пошел прочь.
— Отец отечества печется о благе народном! — крикнул вслед озлобленный голос. — Не впервые Марку Лицинию Крассу[14] наживаться на наших слезах!
— А что, он один? Их шестьсот пиявок! Сенаторы!
— Все хороши!
Полетели камни, но Красс шел не спеша, твердой, тяжелой поступью.
— Не боится, собака! — пробормотал с раздражением высокий всклокоченный оборванец.
Между тем соседи обступили погорельца.
— Сам виноват, расшумелся тогда у памятника! Вот отцы отечества и поблагодарили!
— Думаешь, твой дом загорелся по воле богов?
— Нет, это Кассий о тебе позаботился! Его рабов днем тут видели...
На устах всего Рима было имя Люция Сергия Катилины. Гуляка, разорившийся патриций, Катилина неожиданно для всех пустился в политику, запугивая Сенат, грозил диктатурой плебса. Правда, одни, посмеиваясь, уверяли, что все это просто неумные забавы молодого бездельника и если Катилина и его дружки и затеяли игру в заговор, то лишь затем, чтоб припугнуть кредиторов и добиться отсрочки платежей. Другие же, наделенные более пылкой фантазией, клялись, что Катилина, не сегодня-завтра встав во главе мятежной черни, растопчет все законы, традиции и обычаи, завещанные квиритам предками-героями, и установит в Риме нечто вроде рабьего царства, к которому стремились и Евн в Сицилии, и Спартак в Риме. Там господа будут прислуживать рабам, а неразумные дети помыкать седобородыми родителями.
Но что бы Катилина ни замышлял, покамест он лишь изводил своими непристойными выходками весь Сенат.
— Доколе ты, Катилина, будешь истощать терпение наше? — Голос Цицерона гремел под гулкими сводами сенатской курии. Заученно плавным жестом он воздел ладони к небу.
Катилина облокотился на спинку передней скамьи и уронил голову на скрещенные руки. Казалось, он спал. Сенаторы, кто с трепетом, кто со злорадством, внимали ораторским громам прославленного ритора.
