Кассий достал из кованого ларца одежду и натянул на ребенка. Туника взрослого человека доходила пастушку до пят вырез едва держался на детских, еще кругленьких, плечиках!
Испуганный, оторопевший Агриппа позволял вертеть себя, как игрушку.
Кассий перепоясал свою покупку и расхохотался:
— Ну, ничего, завтра увезу тебя в Рим. Доедешь!
— Не хочу!
— Захочешь! У тебя будет легкая, веселая жизнь: битвы, победы, золото, пирушки, красавицы. Гладиаторов ласкают даже патрицианки. Конечно, тайком.
— Хочу к маме!
— А, я забыл, что ты еще малыш. Но пройдет лет десять — и весь Рим повторит твое имя — Кассипор! Раб Кассия, непобедимый, неукротимый, лучший гладиатор Италии!
— Не хочу! — Мальчик забился в угол.
— Ну, не бойся, не дрожи! — Кассий протянул засахаренный плод. — Попробуй, как вкусно!
Агриппа, не шевелясь, продолжал смотреть в упор.
— Ну! — Патриций подошел к пленному ребенку и ткнул ему лакомство в рот.
Плотно сжав губы, мальчик отшатнулся.
— Гордишься! Дрянь! — Трибун с размаху ударил маленького пленника и в тот же миг дико вскрикнул от нестерпимой боли. Острые зубы впились в его руку.
— Ах ты!.. — Проклятия и удары посыпались на строптивого. Хозяин колотил его свободным кулаком и пинал..
Но Агриппа не разжимал мертвой хватки.
— Дикарь! — простонал римлянин, ища за поясом стилет.
Агриппа внезапно разжал зубы и рванулся к окну. В один миг он очутился на подоконнике и исчез в темноте...
Маленький батрак бежал не оглядываясь. Летел по узкой каменистой тропке вверх, выше и выше... Не поймают... Сердце билось, в висках гудело, но ребенок мчался все быстрей и быстрей. Из долины доносился собачий лай, конский топот, голоса преследователей.
— Это не раб, а дикий козел! — кричал, чуть не плача от досады, Кассий. — Ну, Либон, хорошенькую штучку ты сыграл со мной!
— Я при чем? — Скрибоний пожал плечами. В душе он радовался неудаче надменного квирита. — Лови!
— Лови, лови! Тут по вашим горам шею сломать можно. — Трибун выругался.
— Тише, друг, — остановил его гостеприимный хозяин. — Нехорошо. Здесь не солдатский лагерь.
— Вижу, что не лагерь, а лупанарий. Упустили мальчишку! Вы все в сговоре! — горячился Кассий.
— Не уйдет. Псы молосской породы приучены к поимке рабов...
— Они его растерзают, а мне нужен живой и не калека!
— Калеки никому не нужны. Небеспокойся. Собаки вышколены.
— Вот он! — торжествующе крикнул римлянин.
В рассветной мгле мелькнула белая точка. Точка мчалась к обрыву.
— Ну, теперь ты мой! — Кассий пришпорил взмыленную лошадь. — Всю ночь проколесили, зато нашли!
Скрибоний дал знак псарям:
— Поберегите, чтоб собаки не разорвали. Тропка обрывается над пропастью... Тут мы и возьмем его.
— Пустите, я сам! — Кассий размотал аркан. Мальчик бежал к бездне. Казалось, он не сознавал ничего.
Но вдруг оглянулся... Опененные пасти огромных собак, летящие кони, и страшный римлянин с арканом в руке нагнулся, сейчас метнет...
— Мама!
Отчаянный детский крик резанул воздух, и маленький пицен бросился вниз.
— Горе нам! — Либон в суеверном ужасе схватил гостя за руку. — Ребенок призвал Мать Италию, и она услышала...
— Горе мне! — передразнил Кассий. — Мой мальчишка разбился! Тебе что?
— Горе нам, детям Ромула, — глухо повторил Либон. — Мы никогда не смирим сыновей Рима. Риму не победить Италии. Междоусобицы погубят нас... Ты забыл...
— Я ничего не забыл. — Кассий подъехал к обрыву, боязливо заглянул. — И косточек не собрать. Да... я в нем ошибся! Прыгнул в бездну, чтоб не стать рабом. Если б наши сенаторы походили на этого пастушонка, Цезарю не бывать ни консулом, ни правителем Галлии!
Вся Италия, окутанная покрывалом скорби, притихла. В Риме установили траур. Мужчины ходили с небритыми лицами, жены и дочери квиритов носили неподрубленные одежды, и в знак печали многие остригли косы.
Помпей, сказавшись больным, не выходил из дому. Цицерон утешал правителя, но все его красноречие было бессильным перед простой и горькой правдой — легионы Рима разбиты парфянскими ордами наголову. Даже в глухих захолустьях, на окраинах Италийского мира все говорили вполголоса, смех и шутки невольно замирали на устах и заплаканные глаза с надеждой и страхом устремлялись вдаль. Не бредет ли по дороге измученный, израненный легионер, отец, муж, брат, сын?
Женщины у колодца спешили поднести скитальцу воды и осведомиться, из какой же он центурии? Может быть, сражался плечом к плечу с их дорогими покойниками? Многие жены и матери уже получили браслеты[32] павших, но еще больше жило в томительном неведении. Хромого, обросшего колючей черной бородой центуриона наперебой угощали свежими плодами, поили чистой, как слеза матери, водой.
— Моя дома? — спросил бродяга, обтирая запекшиеся губы.
— Дома-то она дома. — Пожилая женщина горестно покачала головой. — Да спешить тебе, Випсаний, незачем.
— Дети! — Легионер задрожал. — Малютка умерла? А я ее и не видел ни разу!
— Девочки все живы, успокойся
— Да что за беда в моем доме? Не тяните. — Випсаний, сдерживая стон, встал и, волоча подбитую ногу, заковылял к своей хижине.
Женщины у колодца с состраданием поглядели ему вслед:
— Такого мальчугана потерять!
