Зима проходила в учении: утром Марсовы игры и строй, после обеда письмо, счет, землеописание и риторика. Риторику Агриппа ненавидел и все ее красоты обзывал "греческими байками".
На уроках ритор зачитывал отрывки из Гомера в латинском пересказе, речи Цицерона об обязанностях доброго гражданина или знакомил маленьких квиритов с прошлым их Великой Родины.
Агриппа скучал. Он лучше любого ритора знал, что два брата основали на Семи Холмах Вечный Рим, но старший брат Ромул из зависти убил младшего Рема. У Рема осталось три дочери, прекрасных, как утренняя заря. Одна вышла замуж за могучего тельца, и от нее пошли самниты, умбры, сабелы. Другая стала женой косматого владыки лесов медведя и родила ему калабров, брутиев и вольсков, а третья, самая красивая, полюбила черного дятла, и увел ее дятел за горы к теплому морю Адриатике. От их союза и пошли пицены.
Когда Агриппа изложил свои исторические познания на уроке, ритор закричал на него, что все это вздор, что у Рема никаких дочерей не было и быть не могло, он даже женат не был.
Агриппа только усмехнулся: как же не было? А италики откуда взялись? С неба, что ли, на землю упали?
Но спорить не стал, а вечером, придя к Вителиям, тихонько спросил Люция, нужно ли верить ученым книгам или старики-пицены лучше знают?
Люций печально улыбнулся:
— Милый мой, никто ничего не знает, что тогда было в Италии, но я думаю, ты должен верить своему народу. Моя кормилица пленная самнитка тоже рассказывала мне о дочерях Рема.
— А-а-а-а, я так и понял, — протянул Агриппа, — нарочно квириты это в свои книги не записали.
— Может быть. — Люций положил исхудавшую, почти прозрачную руку на голову мальчика. — Давай лучше займемся сегодня объемами. Смотри...
Агриппа открыл рот от восхищения. Его удивляла и радовала строгая логика математической мысли. Самое сложное, самое запутанное распадалось на части, становилось простым и понятным. Точные, скупые формулы, как отточенные копья, вонзались в тела конусов и пирамид, усекали их, разрезали по диагонали, и вот оставалось лишь измерить, перемножить или разделить, и любой объем, любой полет стрелы или ядра, что метнет вражья катапульта, можно вычислить. Значит, и самому можно рассчитать, как метнуть ядро, чтоб оно попало в цель.
Юный пицен с восторгом повторял:
— Путь ядра, выброшенного катапультой, называется траекторией и вычисляется... А правда, что можно вычислить? А почему же тогда промахи бывают?
— От неправильного расчета угла вылета и тяжести ядра.
— Вот это да! Ну, я не ошибусь! С кем теперь воевать будем?
— На это тебе ответит лишь Клио, — грустно ответил Люций.
— Какая Клио? — удивился Агриппа. — А, Клеопатра! Значит, ее дома Клио зовут?
— Клио не женщина, а муза истории. — Люций уже не улыбался. — Флавия тебя балует, вместо того чтобы учить построже. Больше читай! — Люций задумался. — А впрочем, устами ребенка говорят сами боги. С Египтом рано или поздно будет смертельная схватка. Нам, чтобы жить, нужна их пшеница, им, чтобы владычествовать над морем, нужны наши гавани.
Над Аполлонией пролетали дикие гуси. Каждую весну пролетали они над школьным садом, возвращаясь из жарких стран в свои гнездовья куда-то далеко за Альпами. Через несколько дней они опустятся на широкую гладь таинственных галльских рек, всегда повитых туманами и медленно текущих к Морю Усопших Душ.
А на школьном дворе, около Марсовой площадки, уже показалась молодая травка, набухли почки на деревьях, и в саду у Вителиев молодые яблоньки оделись цветом.
Агриппа затосковал. Дома скоро начнут пахать. У отца все еще нет своих волов, и Випсаний пойдет униженно кланяться толстомордому и благородному Скрибонию Либону, обещая отработать столько, сколько добрый господин захочет. Пусть уж только благородный Скрибоний отпустит ему парочку волов на денек-другой. Надел небольшой, живо обработают, и вспашут, и засеют.
Агриппа всегда помогал отцу в поле. Интересно, кто в эту весну поведет волов? Матери некогда наверное, старшая сестренка, Агриппина Примула, заменит брата на пашне... Агриппа тяжело вздохнул.
За зиму он вытянулся и похудел. Деревенская смуглота на его круглых щеках посветлела, заметней и нежней стал румянец, а длинные загнутые ресницы резче бросали тень на его золотистую кожу.
Матрона Флавия сама причесывала мальчика, сшила ему красивую алую тунику из египетского полотна и, часто прихорашивая его, смахивала слезу. Она любила Люция, но знала: ее Кай неизлечимо болен и никогда у них не будет детей.
В последнее посещение Жрец-целитель долго шептался со стариком Вителием, а уходя, велел принести жертву подземным богам. Да повременят они призвать к себе военного трибуна Люция Вителия, насмерть раненного парфянской стрелой! И боги услыхали мольбу престарелого отца и юной супруги. Люцию стало легче...
Агриппа, вбежав в солнечный дворик, остолбенел от удивления, увидев своего наставника полулежащим на широкой мраморной скамье под яблонями. В руках Люций сжимал свиток, и лицо его, ясное и радостное, совсем не напоминало тяжело больного.
