— Я бился наравне с Цезарем в первых рядах, не отступая ни шагу, — ораторствовал наследник Дивного Юлия перед восхищенными слушателями.— Секст Помпей рассек на мне шлем, но я продолжал сражаться с непокрытой головой, и он бежал, бросив щит и меч.
Когда Агриппа по старой памяти стал раздевать его на ночь, Октавиан не позволил:
— В походе даже полководцы раздеваются и одеваются сами.
— Ладно, завтра сам, а сегодня я уложу.
Октавиан обвил друга рукой за шею и шепнул:
— А тебя били?
— Шкуру спустили.
— из-за меня? Никогда Цезарю не прощу.
Агриппа удивился:
— Меня драли за мои проделки. Я связался с Титом Статилием, и мы всю школу перевернули.
— Ты что сваливаешь на меня? — отозвался Тит Статилий. — Он таким отчаянным заделался, что мне и не угнаться.
— Это я от тоски, — тихо признался Агриппа, укутывая своего питомца.
— А почему не писал мне?
— Не умею... да и писать не о чем. Ты вот всю Иберию завоевал, а у нас что... одни заботы. Мать хворает, еще одна сестра родилась. Теперь нас семеро. Козла Фронтиса за твои победы забрали.
— Что ты врешь?
— Я никогда не вру, а за ваши иберийские победы на нас новый налог ввели.
— Твой же отец ветеран.
— Ветеран, да не ваш. Отец у Помпея двадцать лет воевал, а теперь Помпей враг Рима, и квестор нам сказал: "Благодари богов, что твое хозяйство не конфисковали, как вражье". Как будто легионер выбирает себе вождя!
Зима прошла в учении. Октавиану военные науки давались туго.
Агриппа часто в изнеможении бросал книгу.
— Нельзя же быть таким бестолковым. Ты же воевал!
— Воевал, но больше не хочу. Я стану великим ритором или верховным жрецом, чтоб на меня все молились
Он даже своему другу не сказал о размолвках с Цезарем. Но зато подробно расписал три дня, проведенные в Нарбоне.
— Одна, прекрасная матрона влюбилась в меня и хотела отравить, потому что я отверг ее.
— Ври в меру, — расхохотался Агриппа.—Что бы она с тобой делала? Ты и целоваться не умеешь... как девчонка, подставишь губы и все. А невест вот как целуют... — Агриппа показал. — Это если по добру обхаживают, а с пленницами вот как обращаются.
Он перекинул приятеля поперек колен. Октавиан, не отбиваясь, ухмыльнулся:
— Уж ты и знаешь...
— Знаю. Я это лето целовался с одной гречанкой. Тизба — рабыня у соседей. Как иду мимо, она кричит: "Помоги мне воды достать из колодца!". Я вытащу ее бадью, а она смеется: "Донеси до дому". Несу, а она говорит раз в сумерках: "Я отблагодарю тебя самым сладким..." Я не сообразил и ответил: "Не люблю сладкого, но если у тебя есть маковники в меду — тащи, отнесу сестренкам", а она как расхохоталась и поцеловала меня прямо в губы! Тут и началось: увидимся на безлюдье и целуемся, у колодца, у калитки. Я стал как шалый, только ее и жду. Вдруг узнаю — у Тизбы есть дружок, раб—сириец. Я его спросил: Тизба твоя подруга?" Сириец говорит: "Ты поступаешь по чести!" Я с ним ничего, не ругался, а ее проучил. Попросила она опять вытащить воды из колодца, я бадью вытащил и при всех на нее вылил, да еще отколотил. — Агриппа сдвинул брови. — За измену убью!
А в Риме по-прежнему заседали отцы отечества и Марк Антоний с помощью Фульвии опекал их от имени Цезаря. Супруга благородного трибуна с жестокой радостью мстила за гибель своего верного друга Куриона.
Отправленный в хлебные африканские провинции на фуражировку, он погиб в засаде. Потеряв своих воинов, Гай Курион бросился на меч. Его геройская смерть смирила небеспричинную ревность Антония. По доброте душевной он не упрекал неверную за ее скорбь. Сидя рядом с женой, ласковыми поцелуями осушал ее ресницы, влажные от слез по другому.
— Мне тоже жаль доблестного Куриона, но что бы ни было, дорогая, мы живы. У нас есть Клодия, и ты должна сберечь себя для дочери и меня!
— Жизнь так сложна, — улыбнулась сквозь слезы Фульвия. — Я перестаю понимать людей! Наш век перемешал и друзей, и врагов. Не разберешь, чего кто хочет, где искренность, где ложь. Но старого брехуна Марка Туллия пока не надо отталкивать.
Цицерон заготовил две речи: в одной до небес превозносил Цезаря, в другой восхвалял Помпея. Однако произнести не удалось ни одной. Гай Юлий, не посетив Рима, двинулся в Брундизий. Оттуда он решил перебросить легионы в Эпир и там, на отрогах Пинда, прикончить противника.
Высадившись со своими легионами на Эпирском побережье, он двинулся в глубь страны.
Великий начал готовиться к решающей битве, но Цезарь не торопился, умышленно оттягивал столкновение, и время само работало на него. Легионы Дивного Юлия росли.
Каждую ночь под знамена Цезаря стекались перебежчики. Их манили обещанные земельные наделы в родной Италии.
— Добыча приходит и уходит, как паводок, а земля век кормит, — говорили старые вояки.
Марий Цетег и Сильвий, переодетые торговцами, ходили в лагерь Помпея, расхваливали житье легионеров Дивного Юлия, спрашивали, не надоело ли землякам ловить воду неводом?
Рядовые помпеянцы интересовались, как принял бы их Цезарь.
— Не обидит! — Марий Цетег свистнул.
— Грех братоубийства на том, кто повелел италику поднять меч на италика, — серьезно ответил Сильвий.
