Секст молил отца позволить ему выкрасть Октавиана. Помпей разрешил, но отряд смельчаков не добрался и до Коркиры — эпирского порта, лежащего неподалеку от Аполлонии.
Антоний стянул к проливу весь флот. С суши легион Mapцелла охранял подступы. Всякая попытка похитить наследника Дивного Юлия обрекалась заранее на неудачу.
Секст, тяжелораненый, пролежал несколько дней в горной расщелине, потом пешком, обходя селения, добрался до стана Помпея.
— Я не мог заставить их сражаться. — Худощавое, покрытое загаром, заросшее бородой лицо Секста Помпея дышало печалью и гневом. — Сам едва спас свою жизнь бегством. Может, и не стоило, но думал, что еще пригожусь. Недоброе наследство оставил ты мне, отец.
— Ты обвиняешь меня. Негодяи изменили своему долгу, а виноват я, всеми покинутый Кней Помпей. — Великий тяжело дышал.
Он лежал на подушках великолепного розового шатра, по правую руку, вытянув шею, как больная курица, восседал Катон. С явным неодобрением он взирал на роскошь, окружавшую изгнанного полководца, но его не спрашивали, и он молчал. Слева от Великого, белолицый, пухлый, как сдобный пирожок, испуганно уставившись на брата, сидел молодой Кней Помпей, первенец триумвира. Трибун Милон, верный оруженосец Великого, осуждающе поджал губы. Есть вещи, которые не говорят в лицо даже очень близким людям.
Но Секст не замечал, не желал, не находил нужным замечать ни испуганное покашливание брата, ни осторожные знаки
Милона.
— Почему я разбит наголову? Почему мальчишку Октавиана легионеры на руках пронесли через всю Галлию, а я, как зачумленный, вынужден был скрываться отсвета дневного? В крестьянских хижинах мне боялись подать воды... Почему, отец? — Секст выпрямился. — Я спрашиваю, но я и отвечаю. Ты виноват в моем позоре. Если б дети смели клясть давших им жизнь, я бы проклял тебя, отец! Армия молится на Октавиана. Почему? Он еще не успел никому ни нанести обид, ни оказать милости, но он сын Цезаря. Его отец сумел так воспитать своих солдат, что этот ребенок их божество, воплощение их желаний, душа их замыслов. А я? В сердцах народа твое имя, отец, вызывает гнев и презрение. Ошибку за ошибкой совершил ты в течение ряда лет. Твоя республика — труп. Труп, уже начинающий гнить, а ты рядишь ее в брачные одежды и насильно хочешь оплодотворить, подобно безумцу, сжимающему в объятиях мертвую любовницу. Жизнь требует империи, но императором мог бы стать ты.
Катон метнул возмущенный взор, но, подавленный пылким натиском Секста, смолчал.
— Почему, отец, где проходили твои легионеры, цветущие страны обращались в пустыни, города становились пепелищем и реки вздувались от крови, и имя Рима звучало, как смерть? Почему там, где шли войска Дивного Юлия, в лесах возникали города, а болота становились пажитями, безлюдье оживлялось шумом труда? Почему, отец? Я спрашиваю, но я и отвечаю. Потому что он глядел в грядущее, а ты в минувшее, потому что он любил Рим, а ты почести, он был щедр, а ты дьявольски скуп. Его ум, гибкий и живой, подсказывал то, что жаждала сама жизнь, а ты, косный, трусливый разумом, жил заветами себялюбивых, алчных и никчемных людей!
Тяжела твоя вина, отец, перед Римом, мною и человечеством. И все же я пришел к тебе. Еще не поздно. Обещай рабам свободу, посмей стать вторым Спартаком или хотя бы Катилиной и ты опрокинешь Цезаря! Другого выхода нет. Я жил эти месяцы среди пиратов. Отверженные всеми, презревшие добро и зло, они — сила.
Убийцы, святотатцы, насильники, сосланные на галеры, они посмели стать свободными. Рим еще дрогнет перед ними. Отец, дерзни! — Секст преклонил колени и поцеловал жирную, бледную руку Великого.
Помпей растерянно и недоверчиво смотрел на сына.
— Я не знаю, Секст, ты болен, — наконец пролепетал он.
— Ты болен неумным честолюбием, — сердито выкрикнул Милон. — Лучше поражение от руки Юлия Цезаря, квирита и патриция, чем победа с помощью рабов и варваров!
— Великий! — Катон выкинул вперед обе руки. — Не будь вторым Кориоланом, не призывай варваров на Рим!
Секст быстро поднялся. Сильный и гибкий, весь из мускулов и воли, он стоял среди обреченных.
— Я еще попытаюсь своей кровью оживить труп, но боюсь, что безнадежно.
— Запомни, Мешок. — Фульвия нагнулась над картой. — Сейчас для Цезаря самое главное обеспечить коммуникации с Италией. Перед тобой двойная задача: охранять водную трассу Брундизий — Коркира — это раз! Коркира — морские ворота в Эпир. Вторая — запереть все гавани. Ни одна подозрительная лодчонка не должна причалить к берегам Италии. Не хлопай ушами! Ты сражался с пиратами и, хоть глуповат на суше, на море справишься.
— Почему я глуповат? — Антоний обиженно пожал плечами. — Я только...
— Молчи, Мешок! Сохраним тыл надежным — Цезарь победит. Твое дело не рассуждать, а исполнять...
Супруга Марка Антония сама снаряжала транспорт. Загорелая, растрепанная, в короткой свободной одежде морехода, она взлетала на мачты, ныряла в трюмы. Подметив ненадежную доску в обшивке корабля, тотчас же призывала кормчего:
— Будет течь, заткну твоей головой...
Доску немедля заменяли.
