Брови Красса иронически поднялись. Он припомнил коротконогого, круглого и упругого, как мяч, луканца, его иссиня-черную короткую щетинку над низким лбом и маленькие сметливые глазки.
— Мамурра уже ест на золоте? — Красс повертел сосуд.
— Он неплохой строитель, — угодливо пояснил Харикл.
— Зодчий?
— Нет, господин. Он наводит мосты и гати через самые непролазные топи.
— То-то Цезарь выклянчил для него римское кадничество. В походах такой человек нужен. — Красс поставил сосуд на место. — Лемносцев пустишь в оборот. Поодиночке и ненадолго, чтоб от них не переняли. Двух-трех оставь обучать наших бездельников. Обученный раб — клад, необученная деревенщина — ярмо на шее господина.
— А я клад или ярмо?
Красс обернулся.
— Ты все шутишь, Дивный Юлий.
— Ничуть. — Цезарь зябко повел плечами. — Я тебе столько задолжал, что скоро ты сможешь за долги взять меня.
— Я не считаю для друзей. Сколько тебе надо?
— Я пришел не за деньгами.
— Ко мне? Не за деньгами?!
— Ты был в Сенате. Надо помочь Катилине.
Оттопыренные уши Красса побагровели:
— Бездарный демагог! Я больше не помощник. Нужна диктатура, чтоб спасти Рим от подобных разбойников!
Цезарь с удивлением взглянул в широкое веснушчатое лицо Красса. Он прекрасно знал, кто первый подстрекнул Катилину к заговору против Сената, а теперь этот же Красс с тем же рвением раздавит неудачника...
— Харикл! — крикнул Красс, проводив гостя.
Домоуправитель, не торопясь, вошел. Каждое его движение дышало если не чувством собственного достоинства, то, во всяком случае, горделивым сознанием, что без него господину не обойтись.
— Найди человека! — бросил хозяин.
— Пригодного к чему?
— К быстрой езде! Свободнорожденного квирита и чтоб умел молчать. Заплачу хорошо.
Харикл позволил себе улыбнуться.
— Я найду, но неболтливый квирит — это чудо природы.
Красс, не слушая мудрствований своего раба, быстро писал.
Мокрые мостовые расплывчато отражали пламя факелов. Гирсий и Мамурра в сопровождении нескольких легионеров подошли к Цезарю.
— Мы поджидаем тебя, чтоб проводить. В Риме сейчас неспокойно.
— Спасибо, друзья. Какой дождь! — Цезарь закутался в плащ. — Какая сырая холодная ночь!
Улицы темным лабиринтом спускались к Тибру. У самой реки на углу маленького форума стоял старый тихий дом Юлиев. Там сейчас спят. Цезарь ускорил шаги. Мамурра и Гирсий говорили о необходимости припугнуть отцов отечества. После побед Помпея на Востоке его друзья в Сенате подняли головы.
— Рассказывают, Помпей на Кавказе носил диадему. — Гирсий хотел еще что-то сказать, но, передумав, только махнул рукой.
— Я бы на твоем месте, Дивный Юлий, — вставил Мамурра, — сорвал бы эту диадему вместе с головой!
Цезарь споткнулся. Гирсий наклонил факел. На мостовой, скорчившись, спал юноша. Цезарь взял его за плечо. Тот испуганно вскочил.
— Не бойся, друг. Почему ты спишь посреди дороги и как тебя зовут?
— Мне некуда больше идти, а зовут меня Сильвий.
У калитки Цезарь отпустил легионеров, а друзей пригласил разделить с ним поздний ужин.
— И ты, мальчик, зайди, тебя накормят в моем доме.
Сильвий ел боязливо и жадно. Наконец, насытившись, отодвинул миску и виновато взглянул на Цезаря.
— Я три дня не ел — с тех пор, как ушел из дому.
— Какая же беда прогнала тебя? — участливо спросил Цезарь.
— Мы задолжали нашему патрону, благородному Бруту. Он пригрозил забрать сестру за долги. Я сказал: "Берите меня, отец вернется из похода и выкупит". Попал я в рабы, чуть с голоду не умер. На вилле благородного Брута кормят плохо. Сестра приносила мне еду. Вилик[15] — африканская образина — начал приставать к ней. Как-то услал меня он в кузницу. Возвращаюсь на поле и вижу — на пашне разбитые черепки; сестра в ссадинах плачет. Я кинулся на обидчика. Меня связали и бросили в эргастул. Сидел я в подземелье в темноте и ощупью плел циновки. Когда не успевал изготовить дюжину — не кормили. А через полгода выпустили. Сестра встретила слезами… да и было отчего... Уже не смогла скрыть... Я был груб с ней. Она утопилась. Я поджег виллу и убил велика.
— Поджигателя и убийцу по законам народа римского должны удушить в тюрьме, — строго отчеканил Гирсий.
И никто не смеет отменить закон Республики ни во имя справедливости, ни во имя милосердия, — тихо и печально проговорил Цезарь... — Но в легионах Рима они не посмеют искать тебя. Гирсий, завтра же запиши Сильвия, сына Сильвия, в первую центурию.
Сильвий спал, уронив голову на стол. Его молодое, измученное лицо и во сне было сурово и скорбно.
— Вот судьба тех, кто отдает свою кровь Риму. Солдат, сын солдата, внук и правнук римского легионера, из-за безденежья становится рабом. — Цезарь закрыл глава рукой.
— Отцы отечества ни торговать, ни воевать не умеют! — возмутился Мамурра. — Разоряют народ и не обогащаются сами!
Проводив друзей, Цезарь еще долго работал в библиотеке. На ближайшем заседании Сената он решил дать бой всей этой патрицианской своре.
