Старый садовник—раб, выросший в доме отца Сервилии и отданный за ней в приданое, проснулся в тревоге. Неожиданный холод может повредить его питомцам, нежным голубым гиацинтам. Старик поспешно поднялся с каменного ложа и, найдя ощупью в углу высокие плетеные футлярчики, вышел. Гиацинты, всего несколько лет назад завезенные с Востока, считались большой редкостью. В ненастье на каждый цветок надевался соломенный чехольчик.
Осторожно пробираясь по вьющимся между кустами жасмина дорожкам, садовник внезапно остановился в изумлении. Несмотря на ночь, в саду было людно. У искусственного источника, где каменная Ниобея оплакивала свое последнее дитя, слышались голоса. Там собралось человек десять–пятнадцать. Раб прислушался. Говорил Децим. Он упрекал в чем-то своего брата, подбадривал, угрожал. До ушей садовника донеслось имя Цезаря.
— Неужели господа на людях заговорили о старых дрязгах? — старик вспомнил, как Цезарь тайком пробирался к покойной госпоже. Сколько раз верный раб помогал счастливому любовнику незаметно проскользнуть до рассвета в калитку! Цезарь всегда был щедр и приветлив. Он достиг высоких почестей, но сердце его не изменилось к бедным людям. Жестоко со стороны Децима упрекать сына госпожи грешками его матери.
Марк Юний отвечал негромко. Его голос звучал устало и надломленно.
— Я же не протестую. Чего от меня еще нужно? Рука не дрогнет...
Раб ухватился за ствол дерева.
— Господа замышляют убить Цезаря. Боятся, что он раздаст крестьянам и солдатам их земли. Всех, кто пытался сделать что-нибудь для нас, господа убивали, — прошептал он.
А господа все спорили.
— Поднять восстание — детский самообман, — резко проговорил Кассий. — Италия околдована тираном.
— Остаются Эллада и Юг, где много греков, — задумчиво произнес Марк Юний. — Мы поднимем свободолюбивых эллинов против тирании.
— Греков против Рима? — возмутился Каска. — Никогда!
— Выхода нет, — отрезал Децим. — Или мы Цезаря, или он нас. На кого нам больше надеяться? У нас всего 15 человек, но, ворвавшись в Сенат...
Дальше садовник не слушал. Засветив убогий ночник в своей каморке, с неимоверным трудом вывел на клочке пергамента: "Тебя хотят убить Бруты, Кассий и Каска. Не ходи в Сенат".
Деньги Мецената сохранили волов старому Випсанию и спасли его дочерей от бесчестья. В письме к сыну старый легионер рассыпался в благодарностях великодушному богачу и велел вернуть долг как можно скорее, из первой же ежегодной награды.
Агриппа пересчитал деньги. Если питаться одним ячменем, можно отдать долги сегодня же и не умереть с голоду.
Меценат удивился. Он уже забыл Агриппу и тридцать денариев.
— В наши дни, да еще в Риме такая честность редка. — Этруск с любопытством оглядел молодого центуриона и пригласил зайти в библиотеку, где беседовали его друзья.
Гости Мецената были все люди образованные, сведущие в изящных науках и искусстве. Агриппа говорил мало, больше слушал. Его поразила не суть спора, а та самоуверенная важность, с какой взрослые, солидные люди обсуждали столь далекие от жизни вещи.
Ведь его отец никогда не размышлял о причинах и началах бытия, о примате идеи над атомом или наоборот, но весь свой век старый центурион ломал голову над одним и тем же извечным вопросом: хватит ли ячменя до нового урожая или придется идти за долги в кабалу к патрону?
Возвращаясь домой, молодой пицен с особенной остротой почувствовал свою обездоленность: нищий безродный... а ведь иногда мечтал: начнутся походы, он выдвинется и тогда встретится с другом детства как равный с равным. Но сегодня понял, что без денег, без связей вторым Цезарем ему не стать...
Юноша медленно брел по ночному форуму. Холодный ветер шевелил волосы, забирался за тунику.
Уже прошла третья стража. Мелькали факелы возвращающихся пешеходов.
— Завтра иды марта! — Двое, сопровождаемые рабами–факелоносцами, прошли мимо. — Думаю, Марк не струсит...
Услышав свое имя, Марк Агриппа вздрогнул. Иды марта! В эти дни цветет дуб, с гор тянет холодом, а на море бури. Внезапно он ощутил щемящую боль в сердце. Может быть, с Октавианом беда, а он тут разыгрывает гордость... "Завтра же поеду к нему"
Холодное утро хмурилось. Не хотелось вставать, двигаться, окунаться в обычный поток дел и встреч.
