— Старья не покупаю. Сходи к Меценату на Палатин. Это – богатый молодой этруск. От безделья он занялся скупкой всяких редкостных вещиц.
Привратник, старый раб в ошейнике, ввел посетителя в атриум, похожий на лавку антиквара. Среди архаических статуй, древних этрусских ваз, персидских майолик, груды египетских папирусов, исчерченных таинственными знаками, расхаживал большеголовый молодой человек, немного старше Агриппы.
Влюбленными, полными нежности движениями он прикасался к расписным черепкам и горячо говорил своему собеседнику:
— Пойми, Лукреций, эта мисочка помнит Рим еще времен Анка Марция, а может быть, и раньше. Может быть, один из воинов Ромула утолял из нее жажду.
Он взял микенскую статуэтку с едва намеченным телом и полным экспрессии лицом.
— Головка девушки пережила царства. Бессмертие живет лишь в созданиях искусства.
Заметив Агриппу, хозяин любезно спросил:
— Что доблестному центуриону угодно в моем мирном доме? Я не воюю, не ссорюсь с соседями, не даю денег в рост. Здесь обитель муз, и лишь их друзья приходят под этот кров.
Агриппа протянул меч из Агригента.
— Какая дивная работа! — восхитился Меценат. — Меч времен греко-персидских войн! Свидетель славной битвы при Марафоне. Ему лет пятьсот. Откуда у тебя эта драгоценность? Я с радостью приобрету.
Он осведомился о цене.
— Семьдесят денариев.
— Центурион, ты с ума сошел. Ему хорошая цена двадцать пять, но я, так и быть, из уважения к твоей доблести, даю сорок.
— Я не на базар овцу вывел. — Агриппа побледнел от обиды. — Мне нужно семьдесят денариев. Если меч не стоит этих денег, возьми в придачу мое кольцо и пояс, но дай мне, что я прошу.
— Оставь себе свой пояс. — Меценат пристально поглядел на юношу. Тебе очень нужны эти деньги?
— Как жизнь.
— Я дам тебе их...
Древняя диадема первых царей, венец Рима Семихолмного, шесть веков покоилась на алой парчовой подушке в храме богини Вечного Города.
Вновь избранный консул Марк Антоний повелел вынести из храма эту реликвию квиритов и возложить на трибуне форума.
В полдень шествие тронулось. Луперки – жрецы волчьего бога Квирина, нагие, едва прикрытые волчьими шкурами, прыгая в воинственной пляске через острия мечей, шли во главе процессии. За ними, распевая гимны, медленно двигались фламины, слуги Юпитера Громовержца в белоснежных одеждах, с оливковыми ветвями в руках. За фламинами шествовал сам Марк Антоний, полунагой, с непокрытой курчавой головой. Он благоговейно нес корону. Замыкая шествие, стройными рядами маршировали отцы отечества, в красных сапожках и тогах, украшенных узкими пурпурными полосами, латиклавами. Позади валила толпа мелких сенатских сошек.
Когда процессия достигла форума, Антоний взошел на трибуну. Широким театральным жестом указав на венец, предложил народу римскому просить Гая Юлия Цезаря увенчать чело короной царей латинских и диадемой вновь рожденной империи. Жители окраин, теснящиеся на форуме с утра, дружно гаркнули:
— Да здравствует Цезарь, царь Рима!..
Антоний хотел короновать Дивного Юлия, но Цезарь мягким, полным достоинства движением отклонил корону.
Заговорщики переглянулись. Они были обескуражены. Марк Юний Брут ждал, что, как и полагалось в каждой вольнолюбивой трагедии, тиран ухватится за царский венец, народ разразится бурей возмущения и тогда Брут, облаченный в белоснежную тогу, с кинжалом в руке поразит узурпатора. Но народ приветствовал "тирана", молил избавить от пиявок—патрициев. Бедный люд надеялся, что Цезарь, став царем, отнимет все земли у аристократов, запретят ростовщикам брать проценты и, может быть, отпустит на волю попавших в рабство за долги.
Возмущенные Децим и Кассий заявили, что они от черни иного и не ожидали. Цицерон молчал. Внезапно заболев, он уехал в Путеолы. Брут вернулся домой окончательно растерянным.
Порция, с лицом мрачным, точно на похоронах, сама прислуживала ему за столом, но Марк Юний не стал есть. Он совсем был выбит из колеи. Слабый, бесхарактерный, вечно колеблющийся, Марк Юний привык чтить традиции. Они избавляли от усилий выбирать собственный путь. Брут, сын Брута, внук Брута, он обязан быть республиканцем и декларировать свою ненависть к тирании, хотя бы и не ощущал ее. Этого требовал хороший тон его круга.
Цезарь нравился ему. Брут с удовольствием бывал в доме диктатора. Словно бесприютное животное, он шел туда, где его ласкали, и, уходя, не выносил ни капли того нравственного благородства, каким дышал самый воздух вокруг Дивного Юлия. Если б не заговор, куда втянул его действенный, волевой Децим, не постоянные сетования Порции, требующей, чтобы ее супруг отомстил за Катона, Брут произнес бы две—три громовые речи против тирании как таковой, занялся бы отвлеченными философскими спорами, посещал бы высокопарные греческие трагедии, изменял бы изредка благородной Порции с красивыми рабынями, скупал бы редкостные рукописи и умер бы, не свершив великих дел, не натворив вопиющих злодеяний. Но теперь он был обязан действовать.
К вечеру в саду Брутов собрались заговорщики. Ночь была холодная, ветреная.
