...Волны мерно плескались о борт. Морской воздух и тишина смягчили страдания Марка Юния. В этот день впервые после страшных мартовских ид он смог принять пищу без боли. Может быть, удастся заснуть.
Молодой сочный голос на корме читал стихи о вине и любви. Брут скрипнул зубами:
— Подлецы! Попойки, девушки, а в результате племя римских полукровок по всем портам! Племя, живущее вне традиций, вне чувства долга, вне пристойности! Жрут, пьют, развратничают, и никто не задумывается — зачем? Слагают о своем пакостничании стишки и считают их перлами поэзии...
— Гораций! — раздраженно крикнул Марк Юний. — Замолчи, бездельник!
Декламация прекратилась. На корме шушукались, хихикали, наконец разошлись. Марк Юний закрыл глаза. Бесчеловечно со стороны Кассия лишить больного спасительных снадобий. Они губят мозг, отшибают память? Но стать безрассудным, беспамятным животным — высшее благо для Марка Юния Брута. Ему не везло. Все в жизни получалось у него наоборот. Чтил свою мать как образец женственности, а она родила его грязным выродком...
Любовь Цезаря сама по себе не являлась осквернением памяти матери. Но Брут припомнил ряд друзей, вечно толкавшихся в их доме... Даже Децим, эта грубая, распущенная скотина, владел его матерью. А Марк Юний знал и стерпел...
Мнил себя освободителем отчизны, а убегает на вражий Восток изгнанником, проклинаемый родиной. Мечтал войти в века героем, но будет увековечен как Герострат, губитель прекрасного.
Агриппа шел, низко опустив голову. Он недоумевал. Октавиан вернулся из Путеол мрачный. Повторял, что он никому не нужен — ни матери, ни сестре... По ночам часто вскрикивал и плакал во сне. А однажды, проснувшись от едва слышного шороха, Агриппа увидел, как его дружок, широко раскрыв глаза и вытянув вперед руки, точно слепой, шел по узкой полосе лунного света, легко вскочил на окно и, казалось, хотел броситься в серебристую мглу ночи. Агриппа едва успел схватить его и унести в постель. Октавиан даже не проснулся, а утром ничего не помнил.
Долго бесстрашный Марк Агриппа не мог забыть охватившего его в ту ночь ужаса. И этого бедного ребенка он мечтал сделать Властителем Рима и Мира!
Молодой пицен внезапно ощутил невероятную усталость. Он, батрачонок из медвежьего угла Италии, вмешался в игру богов, задумал повелевать Историей! Но жребий брошен!.. Марк Агриппа уже перешел свой, невидимый Рубикон и не отступит... никогда не отступит! Или падет убитый к ногам Октавиана, или увенчает сына Цезаря всей полнотой власти! То есть, конечно, много воли Кукле он никогда не даст... Агриппа усмехнулся от неожиданно нахлынувших приятных мыслей.
— Аве, Марк Агриппа!
Юноша вздрогнул и поднял голову. На ограде, мимо которой он шел, сидела девушка.
— Откуда ты меня знаешь?
— Кто же в Риме не знает Марка Агриппу?
— Вот уж не думал, что я такая знаменитость! — Он помолчал, разглядывая девушку.
Незнакомка была одета в простой греческий пеплум, а тяжелые темные волосы были схвачены низким узлом, как причесывались в Риме знатные дамы. На коленях у нее лежал свиток. Агриппа покосился и разобрал аттические буквы, но девушка была, бесспорно, римлянкой и патрицианкой.
— Что ты читаешь? Про Персея и Андромеду? — насмешливо спросил молодой пицен.
— Это трактат Платона "О государстве", — серьезно ответила она.
— И тебе интересно? — искренне изумился Агриппа. — А что же там написано о государстве?
Она нараспев процитировала несколько строк.
— Я плохо понимаю по–гречески. Переведи.
— Платон говорит, — она пристально и строго посмотрела на юношу, — государство тогда процветает, когда им управляют мудрецы.
— Да где ж взять в Риме мудрецов? — Агриппа подтянулся на руках и, вскочив на ограду, уселся рядом с ней. — Придется нам, дуракам, самим управляться!
— Ты собираешься править миром? — Девушка по-прежнему строго, без улыбки, глядела на него. — А что ты о нем знаешь?
— Знаю! — Агриппа упрямо тряхнул вихрами. — Знаю, что нужно сеять столько ячменя, чтоб хватило до следующего урожая. Знаю, что нужно столько земли, чтоб было где этот ячмень засеять, и столько волов, чтоб вспахать эту землю.
— И это все? — насмешливо спросила она.
— Нет, не все, еще знаю, сколько легионов нужно, чтобы защитить эту землю от твоих мудрецов.
— Вот как? — Девушка задумалась. — Ты знаешь, что ты хочешь, а это редкость.
Агриппа помолчал и, чувствуя, что молчание затягивается, высыпал из–за пояса на ладонь орешки. Нащелкав, протянул ей:
— Хорошие. Из дому прислали.
Она, улыбнувшись, взяла крепкое, белое ядрышко.
— Благодарю, но я сама могу их щелкать.
— Я привык, у моего дружка плохие зубы, я всегда ему щелкаю. — Агриппа опять помолчал. — Ты вот знаешь, кто я, кто мой друг, зачем я в Риме, а я даже не знаю твоего имени.
— Меня зовут Лелия, дочь Лелия Аттика.
— Лелия! — Агриппа присвистнул от удивления. — Мне мой дружок о тебе целую зиму рассказывал...
— А мне он никогда не говорил о тебе, — грустно проговорила Лелия.
— Он ни с кем не говорит обо мне. Он меня любит.
