Песня "О молчаливом пахаре Вилли" сумела оказать на слушателей неизгладимое впечатление. Едва смолкли звуки последнего куплета, как потребовали немедленного продолжения. Глимен не отказывался, только пожелал употребить новую кружку пива и немного аппетитной закуски. Перед ним без лишних затей поставили и то и другое. Тогда прозвучала следующая вещь.
У Вилли была дочка, по прозвищу Дин-дон,
Она была как бочка, как самый страшный сон.
Но все её любили - за добрый нрав, за грудь,
Одни в сенях любили, другие где-нибудь.
Дин-дон росла с приветом,
Дин-дон росла одна,
И как-то ранним летом
С приветом померла.
Теперь на небе дочка с папашею сидит,
Папаша гладит дочку и радостно молчит.
И в их молчании слышен простой удар гвоздя,
Забитый в крышку гроба кому не попадя.
Дин-дон стучат гвоздочки,
Дин-дон стучат они,
Мы хорошо забиты,
Как жизнь, как мир, как ты...
Но все же - отчего же - отец и дочь молчат,
Ведь оба же от смеха едва не закричат?
Всему виной работа, простой крестьянский труд,
Вплоть до седьмого пота, где кони тихо мрут...
Дин-дон - мрут тихо кони,
Дин-дон - мрем тихо мы,
От нас немного вони.
Мы с детства все немы...
Когда последние строчки "О всеобщей немоте мира" окончательно осели в головах однозначно потрясенной компании, в лесу вновь раздалось множество самых похвальных отзывов. Тогда Глимен принял на грудь еще один знатный жбан пива, заел его медовым пирогом и совершенно неожиданно запел грустную песню про "Ё-ё, моё". Он спел её в несколько иной тональности, чем привычный строй английских баллад, но никто не позволил ему перечить.
Истины нет, и лжив белый свет - грустно,
Человек - это храм, но без Бога там - пусто.
Пусто везде и каждый в узде - не до смеха,
Правда, вот был - конюх-дружок - уехал...
Ой, ё-ё!..
Ой, ё-ё!..
Ой, ё-ё!..
Ой, ё-ё!..
Запил мой лорд и пьет как урод - в срачку,
И с надеждой беда - на дно отошла - в качку.
И небо молчит, что душа отлетит - едва ли,
Так зачем же нас тут - под небом - собрали?..
Ой, ё-ё!..
Ой, ё-ё!..
Ой, ё-ё!..
Ой, ё-ё!..
Скорей бы война, пошел бы тогда - сразился,
Чего б не добыл, все бы пропил - да забылся.
К вечере сзывают все тоскливей и тише,
Сейчас со всей мочи завою - никто не услышит...
Ой, ё!..
Ой, ё!..
Ой, ё!..
Ой, ё!..*
Народное творчество затронуло душу и сердце буквально каждого. Некоторые всплакнули. Иные уползли в сторонку и уткнулись носами в землю. Уткнулись от горя и тоски, потому как у каждого человека имеется в запасе своя маленькая история о своей собственной крохотной жизни, где есть многое из того, чего не снилось пахарю Вилли при всем к нему уважении.
Но все же, все же, все же... - глубокомысленно протянул глимен.
Кто ропщет на судьбу,
Тому и жить негоже,
Как жалкому рабу...
Ибо,
Господь нам всем насыпал -
В карманы доброты.
И никому не тыкал,
И не сжигал мосты...
Увы,
Мы сами зла набрали,
Набрали, как могли.
Кто сколько вместе взяли -
И сами понесли...
На следующем эпохальном сочинении "О беспросветных буднях простой крестьянской жизни", малоизвестный английский поэт сломался окончательно. Тогда ему опять и опять наполнили чашу золотистым нектаром, чтобы даровитому человеку малость полегчало. Налили от души, до самых краев, однако добавочная порция крепкого национального напитка только усугубила положение. В таком несколько усугубленном положении музыкально-одаренная личность рухнула пьяной рожей в тлеющие угли костра и характерно задымилась. Тогда, ее, не мешкая, схватили за ноги и шумно оттащили в пышные кусты вереска.
- Покой - это главное, что ему сейчас потребно... - весомо изрек Али Ахман Ваххрейм, поднимая указующий перст кверху.
Из пышных кустов вереска донесся зычный храп. В кусты мигом швырнули старинный щипковый инструмент и чьи-то обглоданные кости. Глимен не роптал. Он был счастлив. На симпатичном лице бродячего исполнителя играла загадочная улыбка Джоконды. С этой улыбкой он выглядел самым везучим человеком на свете, ибо редкий художник может получить за свое народное искусство столь искреннее внимание и столь благодарных слушателей.
После душевных песен средневекового артиста народ напился вдрызг. Особое рвение проявили Маленький Джон, Али Ахман Ваххрейм и кто-то еще. Наверное, большая часть Англии слышала их бесподобный ор. Им вторили голоса тех, кто прошел все тяготы жизни, начиная карьеру рабом на галерах и кончая вонючим феодальным казематом. Последним, кто пожелал продемонстрировать публике свои небывалые музыкальные способности, оказался Дафни из Нидерландов. Слух у него полностью отсутствовал, но, похоже, это его ничуть не волновало. Он запел тоненьким дребезжащим тенорком о далеких райских кущах. Он выводил корявую мелодию про червивые яблочки познания, про душевное человеческое тепло и повсеместное бегство к черту на кулички:
Бабоньки на снегу, - чуть ли не со слезами на глазах, припевал Дафни из Нидерландов.
Розовые на белом...
Нужно быть с ними смелым,
Нужно, да не могу...
припев
Ба-абоньки на снегу...*
"Ну, нет... - силясь собрать нетрезвые думы в кучу, подумал Рубин... - Так дело не пойдет... Назавтра нужно будет обязательно покончить с алкоголем раз и навсегда..."
