Потом он повернулся к большой кожаной папке с набросками и эскизами. Они были даже более ценны, чем картины Рафаэля, потому что эти последние часто представляли собой результат совместных усилий всей мастерской. Однако образы и композиция всегда определялись Рафаэлем. Если их увидит мир, Маргарите будет угрожать большая опасность. И в знак уважения к тому, кто никогда не подводил и не предавал его, Джулио Романо решил сделать для Маргариты то, чего не смог сделать сам Рафаэль. Он защитит ее.
– Боже Святый! Что ты делаешь? – всхлипнула Елена. Он не оглянулся и продолжил свою работу.
– По-моему, ты не должна была уходить от постели учителя.
– Я вышла только на минуточку, потому что услышала, что здесь кто-то есть. И ты мне так и не ответил.
– Я уничтожаю все, что может причинить Маргарите вред.
– Но его работы… Они же бесценны!
– Это наброски личного свойства. Учитель пожелал бы, чтобы Маргариту уберегли от публичного позора. Пусть даже такой ценой.
Елена подошла к нему и внимательно на него посмотрела. Только тогда он вздохнул, и они коротко обнялись. Испытания сближали их, но ни он, ни она в этот миг не испытывали ни утешения, ни страсти. Они чувствовали только невыразимую боль.
– Неужели нет никакой надежды?
Джулио тяжело вздохнул, не в состоянии выдержать ее взгляд.
– Никакой. Доктора говорят, что ему осталось несколько дней.
– Господи! Пресвятая Мария! – заплакала она. – Что же станет со всеми нами, когда он уйдет?
40
– Сын мой, прошу тебя, отрекись от нее! – вещал Биббиена замогильным голосом. Его низкие звуки, будто волшебное заклинание, вторглись в лихорадочное полузабытье. Рафаэль заставил себя открыть глаза. Но это был не сон.
– Отрекись от того, что ты делал все эти годы, сын мой, чтобы я мог наконец отпустить тебе грехи.
Елена отошла от кровати, подчиняясь приказанию кардинала, но не покинула комнаты, ожидая возвращения Маргариты и Донато. Как шакал, подстерегший жертву в минуту слабости, Биббиена появился в тот самый миг, когда Рафаэль остался один, совсем беспомощный.
Глаза Рафаэля медленно открылись, чтобы узреть сухое лицо человека, холодный пронзительный взгляд которого горел радостным предвкушением. Почтенный слуга Божий нашел в себе силы явиться сюда, где, как шептались в Риме, открыто совершался грех.
– Никогда, – прохрипел художник. – Лучше я сгорю в геенне огненной, чем предам ее…
– И будешь гореть вечно, если не послушаешься!
Биббиена опустился на край кровати, где всего пару часов назад сидела Маргарита. Он подождал, потом собрался с духом и снова завел увещевания:
– Я любил тебя, Рафаэль, как сына. И ты на самом деле чуть не стал мне сыном, пока… – Он снова замолчал, устремив взгляд на небеса, будто бы произнося молитву – Теперь это, конечно, все уже в прошлом. Но pазве ты, дорогой сын мой, не желаешь очиститься душой передо мной?
– Я не стал бы этого делать… – с усилием выдвинул Рафаэль, слабый румянец напряжения стал проступать сквозь призрачную бледность его кожи, – …даже если бы вы были последним священником на земле!
– Для тебя я вполне могу им оказаться! – прорычал Биббиена, потом быстро оглянулся на дверь, в которую поклялись не входить все священнослужители Рима, за исключением его самого.
Соперница Марии Биббиены пользовалась дурной славой и была презираема во всем Риме, что приносило неизъяснимое холодное удовлетворение кардиналу. Он сделал все, что от него зависело, чтобы эти двое расстались. Только не думал, что причиной их расставания станет смерть.
– Разве ты не знаешь, что ни один уважаемый муж Божий не переступит этого порога? И даже Его Святейшество не сможет вас повенчать, потому что задерживается во Флоренции. Вы никогда не поженитесь!
– Он обещал.
Глаза Биббиены сузились.
– Да? Но это он сказал так, для твоего спокойствия. Как ты, когда делал предложение Марии.
Рафаэль неожиданно схватил Биббиену за руку. Его хватка оказалась на удивление сильной.
– Тогда вы повенчаете нас, ваше преосвященство! Если вам не наплевать на мою бессмертную душу, то будьте истинным пастырем и благословите нашу любовь ради прошлой дружбы! Ну же, сделайте это для меня!
Биббиена удивленно выгнул брови.
– Если я правильно понял, ты не доверял эту почетную обязанность никому, кроме Его Святейшества!
– Мы оба знаем, что я не доживу до его возвращения из Флоренции. Прошу, дайте мне упокоиться с миром, сделав ее моей женой… Я должен знать, что она будет в безопасности.
– Боюсь, я не могу исполнить этой просьбы, – спокойно ответил кардинал. – Ты нездоров, мечешься в лихорадке, а потому не сумеешь надлежащим образом подготовиться к столь важному шагу. Как только ты выздоровеешь…
– Я не выздоровею! – простонал Рафаэль. – Вы знаете об этом не хуже меня!
– Я, конечно же, буду молиться как за твое здоровье, так и за спасение твоей бессмертной души, сын мой.
– Простите меня за то, что я не любил вашу племянницу, как вам этого хотелось, – произнес Рафаэль с искренностью и прямотой, которая раньше нравилась им обоим. Но было уже слишком поздно для всего. И для воспоминаний о прошлом тоже.